– Да, это может сильно помочь. Буду признателен.

Он полез во внутренний карман пальто.

Диктофон был маленький, цифровой, недешёвый. Саня положил его на стол и рядом выложил два снимка, распечатанных на цветном принтере.

– Она согласилась, – сказал он. – Я её не заставлял, если что. Она вообще не боится.

– Почему?

Саня посмотрел на меня, как на ребёнка.

– Артём. У людей, на которых я работаю ночью, крыша такая, что ваш Зыков рядом с ней не подполковник, а мальчик на побегушках. Она это знает. Я это знаю. Зыков, если что, тоже узнает.

Он сказал это вскользь, между делом, и вернулся к снимкам.

– Это она сняла. Когда он под кайфом был. Он таблетки какие‑то закидывает, перед этим. Потом минут десять вообще не в себе. Вот она и щёлкнула.

Я взял снимки.

Оба были тёмноватые. Свет приглушённый, красноватый. На первом силуэт мужчины на кровати, полулёжа, голова откинута. Лицо видно неидеально, но видно достаточно, чтобы присмотреться и признать. Причёска, форма носа, подбородок. Я видел этого человека три раза за столом с кофе и узнал бы его и по затылку.

На втором снимке он был снят чуть ближе. Синяя рубашка расстёгнута до середины, погоны на плечах, звёзды читаются. Ниже рубашки ничего не было, и я быстро перевёл взгляд обратно на погоны.

– А как её зовут, кстати?

– Всё, что могу сказать, представляется Анжелой.

– Классика…

Что интересно, в англоговорящих странах женские имена Энджел и Энджела считаются очень красивыми. Да и имя Жанна – тоже не последнее в списке. А у нас и Анжелу и Жанну опошлили, опроститутили. Срамота!

– Включи, – сказал я.

Саня нажал кнопку.

Женский голос, молодой, хрипловатый от сигарет. Она говорила легко, со смешками, иногда Саня задавал вопросы. Как его зовут. Как часто. Что просит. Она отвечала подробно, называла фамилию, называла звание, описывала рубашку, описывала таблетки. Пару раз засмеялась. В одном месте сказала: «Он мне ещё жалуется, что на работе замучили, дело какое‑то громкое, все на него давят, чтобы было так, как нужно». Саня спросил: «Какое дело?» Она ответила: «Ну то, где девушку молодую сбили. Он говорит, там папа большой, сверху просят не торопиться».

– Погоди. Ещё раз.

Саня перемотал. «Там папа большой, сверху просят не торопиться».

– Видишь, она тоже слухи не оспаривает, а говорит в унисон. Но ты смотри сам на достоверность информации. У тебя же там ещё и папа Лены этим вопросом плотно занимается, как мне обмолвился Филя. Финальное решение за вами…

Артём

Я дослушал запись до конца. Всё это время я сидел, положив руки на стол, и смотрел на диктофон, а не на Саню. Когда запись кончилась, стало слышно, как за стеной Виолетта включила чайник.

Мне было тошно от всей этой истории. Слегка от Сани, сильно от записи и больше всего от себя, потому что я сидел в собственном кабинете и слушал, чем занимается взрослый женатый мужик в постели. Он платит за то… за что платит, и просит не снимать ментовскую рубашку с погонами. Его личное дело, пусть делает, что хочет, при других обстоятельствах я бы про такое и слушать не стал, выключил бы на первой минуте и попросил Саню забрать всё с собой.

А я слушал. Дважды, ещё и перематывал. Потому что этот блюститель порядка, в перерывах между трапезами с кофе и коньяком, затягивал дело. Сверху его попросили не торопиться. С какого верху? По своей внутренней иерархии? Или в целом по чиновничьей? В этом ещё предстояло разобраться. При должности и социальном весе Иванова‑старшего, он вполне мог и напрямую вмешаться в процесс.

Хуже всего, что я уже знал, что возьму. Возьму диктофон, возьму снимки, положу их в укромное место и буду думать, как я про всё это расскажу Аркадию. Про Юру, про ночные похождения Зыкова. Где‑то там в больнице Лена учится полноценно функционировать заново, ей больно кашлять, першит, когда долго говорит, последствия ЧМТ, а этот подполковник просит «не торопиться», пьёт кофе с коньяком за казённым столом и по ночам, закинувшись колёсами, жалуется проститутке со страпоном о его нелёгкой долюшке. Вот и вся моя мораль на сегодня.

Я скинул файл с записью с диктофона себе на ноутбук, а с него – на флешку.

– Копии фото есть?

– У меня есть на всякий случай. Это тебе.

– Спасибо, Саня.

– Да не за что. – Он встал, застегнул пальто, глянул в окно, поправил шарф. – Я сделал то, что должен

Он улыбнулся, довольный собой, и ушёл. Я отчётливо услышал, как в приёмной он сказал что‑то Виолетте, и она засмеялась. Что‑то в духе: «А почему у меня в телефоне до сих пор нет номера такой зайки?»

Ну, конечно. Саня – есть Саня. Хех.

Я сидел ещё минут пять. Смотрел на два темноватых снимка и думал, что теперь знаю про Зыкова больше, чем его жена. Знание было отвратительное и полезное одновременно. Нужно было ознакомить со всем этим багажом знаний и улик Аркадия. Сегодня же.

Представляю выражение его лица от всей этой дичи…

Марина

По квартире, домам и прописке, кстати, была кое‑какая суета сует, которая доставила мне знатных хлопот.

С бабушкиным домом всё оказалось сравнительно просто. Его продали, деньги остались на её счёте. Я настояла, чтобы она их не трогала и не пыталась вернуть мне часть стоимости квартиры. Ей эти деньги были нужнее, чем мне. На жизнь, на свои нужды. Не рассчитывать же только на жалкие подачки от государства, которые называются «пенсия». А помощь от меня бабушка очень не любила брать – примерно как было с моим подарком на Новый год и рекацией на него отца. Вот та же история. Единственное, если только проталкивать помощь им в виде еды, которую я покупала и привозила время от времени. Заказывая всё так же услуги водителя Вадима, по возможности.

С родительским домом же вышло заметно тяжелее. Наследство, Сашкина доля, опека, переоформление – всё это пришлось разбирать отдельно, и без предварительной консультации юриста Сергея Андреевича Крылова, без Ирины я бы там утонула. Последняя водила меня по нужным кабинетам, следила за бумагами и знала, к кому идти, если очередная дверь внезапно оказывалась закрыта. Она и сама разбиралась в этом, а где нужно было – их штатный юрист подсказывал.

Где‑то мне пришлось умаслить нужных людей. В нескольких местах помог и влиятельный дядя Олеси, после которого вопросы почему‑то  начинали решаться значительно быстрее. Я не особенно интересовалась, какие именно слова он говорил и кому звонил. Мне нужен был результат, а не экскурсия по устройству российской бюрократии 2006‑го года.

Сашку вместе с бабушкой в итоге зарегистрировали в новой тюменской квартире. После этого вопрос с его пропиской перестал висеть над сделкой, а у меня исчезла ещё одна причина просыпаться ночью и вспоминать, не забыли ли мы какую‑нибудь справку.

Деньги за родительский дом я забрала себе. Они просто уменьшили дыру в моих запасах, образовавшуюся после всех этих похорон, переезда, покупки просторной квартиры в Тюмени, оформления и прочих «радостей». Сам дом в Зажопинске дорогим не был. Воспоминания о родителях к нему тоже не прилагались отдельной строкой и покупателя совершенно не интересовали. Поэтому – да, лишь как уменьшение финансовой дыры.

В результате всё получилось как я задумывала. Дом продан, квартира куплена, бабушка и Сашка зарегистрированы, вещи перевезены, документы собраны в одну папку. Только денег после этого стало меньше.

До полного счастья оставалось вернуть их в запас и преумножить…

Вечером я открыла свои расчёты. Сначала посмотрела остаток, потом доходы за последние месяцы. Реклама в «Медиа72» и «Вместе» приносила деньги, квартиры тоже. За авторские тексты платили, и работу я могла продолжать. Всё было вполне прилично, если забыть сумму, которую хотелось накопить к кризису. Как говаривал ещё Конфуций: «Сатоши Накамото ждать не будет, когда ты там деньги накопишь».