– Гера, мне нужно понимать, что потом говорить людям, пользователям то есть!

– Пока ничего. Данные не потеряны. Доступы целы. Разбираемся. Всё по плану, если ты понимаешь, о чём я. И ты понимаешь – о чём.

– Хорошо.

Я отключилась и несколько секунд смотрела на телефон. И даже умудрилась сделать свои глаза заслезившимися. Вжилась в роль по полной.

Маша спросила:

– Что там? Серьёзно всё?

– Пока не знаю. Гера говорит, что данные целы. Но форум кто‑то явно положил.

Света принесла мне воду. Я поблагодарила её и сделала несколько глотков. Через несколько минут они снова занялись своими делами – всё же, они были сотрудницами «Медиа72», а по атаке на форум высказывали любопытство, живой интерес, сопереживание мне. Я осталась перед компьютером и продолжила изображать человека, который очень не любит, когда его собственный проект внезапно перестаёт работать.

Олеся появилась чуть позже, вернулась с поездки по редакционным делам, увидела моё лицо и спросила, что случилось. Я коротко объяснила. Она выругалась, высказала предположение про очередных врагов и ушла заниматься своей работой.

А я снова позвонила Гере.

На этот раз он уже говорил спокойнее.

– Ну что там?

– Всё нормально. Держим.

– Точно?

– Точно. Всё под контролем. Просто подожди.

Я отключилась.

Вот это было самое забавное во всей истории. Я действительно переживала, только не за то, что думали остальные. Мне нужно было, чтобы всё выглядело достаточно серьёзно, чтобы любой человек, посмотревший со стороны, увидел обычную картину: успешный молодой проект, который внезапно получил по голове от неизвестных злоумышленников.

К десяти вечера «Вместе» снова заработал.

Леви прислал короткий отчёт. Данные не пострадали, доступы не трогали, признаков проникновения не обнаружено. Атака шла снаружи и была направлена именно на то, чтобы сделать сервис недоступным.

Всё, как я купила.

Задача была исполнена роскошно.

Артём

Трубка ещё была прижата к уху, а я уже стоял. Как поднялся из кресла – не помню. Ноги сработали раньше головы, и это, пожалуй, единственный раз, когда я был им за это благодарен.

– Аркадий Леонидович, я выезжаю. Пулей.

– Хорошо, – сказал он. – Мы тут. Спросите в приёмном, вас проводят.

Я нажал отбой. Постоял ещё три секунды, глядя на телефон, будто он должен был сказать что‑то ещё, отменяющее сказанное. Наверное, потому, что мне не верилось или не хотелось верить в то, что я только что услышал.

Куртка висела на спинке. Ключи лежали в нижнем ящике, где всегда. Я взял их, уронил, поднял. Но ноги легонько подкосились… И пальцы работали, как чужие – вроде гнутся, вроде хватают, а связь между командой и результатом отваливается на середине пути. Артём, соберись!

В коридоре мне попалась Виолетта с кипой распечаток.

– Артём, там из «Аквалайна» звонили насчёт…

– Меня нет. До завтра, до послезавтра. Не знаю. Всё отменяй. Я тебе скину сообщение.

Она открыла рот и закрыла. Не стала уточнять.

Я побежал в направлении из здания. На улице моросило. Мелкая осенняя дрянь, которая не идёт, а просто висит в воздухе и садится на лицо. Тюмень в октябре умеет вот так – не дождь, погодная взвесь. Но и дождь тоже иной раз как зарядит… Тротуар у крыльца был засыпан мокрыми листьями, и я на них поскользнулся, схватился за перила и подумал очень отчётливо: только не хватало сейчас навернуться и приехать в больницу с переломом с той же стороны, что и она.

В машине я лишь с третьей попытки попал ключом в замок зажигания. Руки дрожали. Завёл, выехал с парковки, встал на светофоре и понял, что не помню, дышал ли я вообще последнюю минуту.

Артём

Вторая областная на Мельникайте. Я знал это здание снаружи – проезжал мимо сотни раз, длинный серый корпус за забором, с торца пристройка поновее. Внутрь в этой жизни я никогда не заходил – тут мне везло на здоровье.

Дорога заняла минут двадцать, на Республики я умудрился протиснуться между «Камазом» и «Газелью» так, что «Газель» мне посигналила от души. Я на неё даже не разозлился, хотя обычно с удовольствием отвечаю мысленной лекцией о правилах перестроения.

Мозг всё это время работал в фоновом режиме и выдавал ерунду.

Он выдавал, что утром она стояла у зеркала в прихожей и красила ресницы. Что сказала, мол, в первой половине дня поеду в институт, учёба, все дела, а вечером, после занятий в автошколе, приеду к тебе. Что я кивнул, не отрываясь от чашки, и сказал «угу». Просто «угу». Я даже не помню, поцеловал я её или нет.

Вот это «угу» и крутилось у меня в голове всю дорогу, как заевшая дорожка.

Приёмный покой встретил меня очередью из трёх человек и окошком, за которым сидела женщина в очках на цепочке. За её спиной на стене висел график дежурств, исписанный фамилиями и сменами. Пахло больницей, хлоркой и чем‑то ароматным из столовой. Хмм… Я понял чем – варёной красной свеклой.

– Здравствуйте. Макеева Елена. Поступила сегодня. Возможно, в отделении интенсивной терапии.

Она провела пальцем по журналу. Медленно… Перелистнула страницу, ещё раз посмотрела на фамилию. У меня внутри всё поднялось и встало комом под горлом.

– Аркадьевна?

– Да.

– Реанимация, третий этаж, левое крыло. Туда не пустят. Родственники в коридоре сидят.

– Да, я понимаю.,

Лифт был занят, я пошёл пешком. Лестница гулко отдавала каждый шаг, и на каждом пролёте мне хотелось идти быстрее, хотя быстрее уже было некуда.

На третьем этаже коридор оказался длинный и пустой, с рядом стульев вдоль стены, привинченных к общей металлической планке. Под потолком горели лампы дневного света, и одна из них, ближняя, мигала с неприятным сухим мерцанием. Интерфейс отозвался сам собой, без спроса, тускловатой строчкой у самой лампы.

[Стартер: выработан. Пускатель: замена]

Да уж! Я мог бы починить эту лампу за две минуты, если бы мне дали стремянку и новый стартер. Мог бы хотя бы сказать, какой именно элемент вышел из строя. Больше я в этом коридоре починить ничего не мог… Спасибо, дорогой интерфейс, ты, как всегда, «вовремя и по делу». Привычка технаря – лишь бы что‑нибудь сломанное отремонтировать. Только, учитывая, где я находился, я не имел компетенций отремонтировать главное – Лену…

Они сидели у самой двери с табличкой «Отделение реанимации и интенсивной терапии. Вход воспрещён». Отец Лены смотрел в пол, а его жена сидела рядом, сцепив руки на коленях. По коридору больше никого не было. Они оба подняли головы, когда я подошёл.

Мужчина поднялся мне навстречу, когда я был ещё шагах в десяти. Высокий, за метр восемьдесят пять, шатен, почти без проседи, с относительно короткой стрижкой, стильной укладкой и прямой спиной, которая никуда не делась даже здесь. Тёмное пальто он держал на сгибе руки, шарф висел на ней же, свисая двумя концами. Под бахилами видны были ботинки. Дорогие и заляпанные грязью до самого верха.

Чувствовалось, что это человек, который привык, что при его появлении в помещении разговоры становятся тише. Даже сейчас в нём оставалась эта привычка держаться собранно, хотя пальцы нервно теребили край висевшего на руке пальто.

Кого‑то он мне внешне напомнил… кого‑то очень знакомого по внешности… Хмм… А, ну да, точно! Он мне чем‑то напомнил Фрэнка Танкреди из Prison Break в исполнении Джона Хёрда.

Сейчас он стоял в больничном коридоре, и всё это ему не помогало ни на копейку.

– Артём?

– Да. Здравствуйте.

Рука у него была сухая и очень крепкая. Пальцы сжали мою ладонь коротко, без лишнего усердия, и сразу отпустили.

– Аркадий. Без отчества, пожалуйста, я вас очень прошу. Ни к чему эти условности.

– Хорошо.

Женщина осталась сидеть. Невысокая, светлые волосы собраны и уже растрепались с одной стороны, в кулаке смятый носовой платок. На коленях лежала светлая куртка. Лицо у неё было опухшее, а глаза – сухие, что почему‑то оказалось страшнее слёз.