Из кабинета я вышла гораздо позже, с мокрым платком в руке.

Бабушка позвонила очень рано утром. Я увидела её номер и сразу ответила.

– Марин, беда! Мама не проснулась.

Телефон поехал в пальцах, и я перехватила его второй рукой, прижав к уху.

Несколько секунд я вообще не могла понять смысл этой фразы. «Не проснулась» ещё не означало ничего. Люди не просыпаются. Спят дольше обычного. Плохо себя чувствуют. Бабушка могла просто испугаться.

У меня заложило уши…

Мне почему‑то захотелось уточнить, пробовали ли её разбудить. Открыла рот и только тогда поняла, что бабушка мне говорит.

– Чего⁇ Когда? – спросила я.

– Сейчас нашли. Врач уже был.

Она плакала и путалась в словах. Я несколько раз попросила её повторить. Врач сказал про сердце. Больше из разговора я почти ничего не поняла, кроме того, что мама умерла.

Я смотрела перед собой на стену и почему‑то продолжала слушать отдельные слова, пытаясь собрать из них нормальное объяснение. Сердце. Врач. Нашли. Не проснулась. Всё это никак не складывалось в одну картину, которую можно было бы принять.

Сашка находился дома. Бабушка передала ему трубку, когда я попросила.

– Я приеду, – сказала я. – Сейчас соберусь и выеду.

– Хорошо.

Он вернул телефон бабушке.

Я сидела на краю кровати. На коленях лежало пальто, которое я зачем‑то достала из шкафа посреди разговора. До этого утром собиралась на работу.

Я смотрела на него и никак не могла вспомнить, зачем оно мне понадобилось. Потом вспомнила. Выйти из дома. Поехать на работу. Обычное утро. Обычный день.

Только теперь никакого обычного дня не было.

В голове была какая‑то путаница мыслей.

Потом набрала диспетчерскую. Попросила найти Вадима, объяснила, что это я и опять надо в тот же самый посёлок. Девушка сказала, что свяжется с ним.

Я позвонила Олесе и после первого же слова начала заикаться. Она сама уточнила, правильно ли поняла, и сказала, что всё возьмёт на себя. Потом позвонила и Гере, дала инструкции.

Я слышала собственный голос и почти не узнавала его. Он был какой‑то чужой, с паузами там, где их никогда не было. Я всё ещё пыталась «работать», потому что работа была понятной. Передать задачи. Предупредить. Назначить ответственного. Сделать то, что можно сделать руками.

Когда приехала машина, я ещё искала блокнот. Он лежал в сумке со дня возвращения.

Вадим помог мне сесть, помог с дорожной сумкой и спросил уже на дороге:

– Как вы после похорон? Держитесь?

У меня задёргался подбородок. Я прижала к нему ладонь, но говорить пришлось всё равно.

– Вадим… теперь мама умерла. Я опять на похороны.

Он посмотрел в зеркало и сразу отвёл глаза.

– Простите. Соболезную вам.

Я кивнула. Больше он меня ни о чём не спрашивал.

Дорогу я помнила. Даже место, где машину потряхивало особенно сильно. Теперь Вадим заранее снизил скорость, и я успела заметить это, пока смотрела в окно.

Я смотрела на знакомые дома, на дорогу, на деревья за обочиной и пыталась заставить себя поверить, что еду туда второй раз не из‑за отца. Что теперь там лежит мама.

Отец умер вот буквально только что. А теперь и мать. Что за трэш…

* * *

В посёлке уже судачили, что мама ушла за мужем.

Я услышала это у нашего дома и так резко повернулась, что заболела шея. Женщина возле калитки сразу замолчала. Вторая, стоявшая рядом, опустила глаза и сделала вид, что очень занята краем платка, а следом – разглядыванием ржавого дорожного знака неподалеку.

Захотелось спросить её, куда именно мама собралась, оставив пятнадцатилетнего сына. Я уже чувствовала, что сейчас сорвусь. Внутри поднялось такое раздражение, что ещё одно слово могло превратить его в крик. Вместо этого взяла дорожную сумку и прошла внутрь.

Бабушка показала мне мамины вещи для похорон. Блузка, юбка, всё аккуратно сложено. Я потрогала ткань и сказала, что подойдёт. Потом открыла блокнот.

В блокноте напротив каждого пункта стояла галочка, и все расходы были записаны. Я отметила это после похорон отца, когда рассчитывалась с людьми. Теперь нужно было звонить по этим номерам ещё раз. Те же самые платежи по второму кругу…

Я долго держала ручку над листом. Хотелось его вырвать. Просто схватить страницу и выдернуть вместе с этими цифрами, фамилиями и телефонами, будто этим можно было избавиться хотя бы от одной части происходящего. Потом пришлось бы переписывать телефоны, и я даже об этом успела подумать.

Я перевернула страницу и начала записывать заново, подглядывая в готовый список. Человек на другом конце провода узнал меня. Я объяснила, что произошло, человек отметил, что в курсе, выслушала соболезнования и спросила про время.

Некоторые после моих слов замолкали на секунду дольше обычного. Кто‑то начинал говорить тише. Кто‑то снова выражал соболезнования, уже без прежней деловой интонации. А я продолжала спрашивать про время, оплату и то, когда всё будет готово.

Бабушка сидела рядом. При мне она старалась говорить спокойно и постоянно предлагала помочь.

– Я сама, бабуль.

– Да что ты всё сама… Я могу.

– Я знаю.

Она кивала и всё равно оставалась рядом.

Во второй раз всё удалось устроить быстрее. Я ненавидела себя за то, что заметила это.

Знала, кому звонить, что спрашивать, сколько примерно это стоит и в какой последовательности всё делать. После первых похорон уже появился опыт. Чудесное приобретение. Очень полезное. Особенно когда тебе внезапно понадобилось организовать вторые похороны подряд.

На прощании Сашка стоял у гроба и смотрел в сторону. Кто‑то прошёл мимо него, задев плечом. Брат даже не повернулся.

Я подошла, поправила ему ворот свитера. Кожа на шее была холодная.

– Саш, ты замёрз? Может, куртку наденешь?

Он пожал плечами.

Я посмотрела на его лицо. Он будто находился здесь только телом. Люди ходили вокруг, разговаривали вполголоса, кто‑то плакал, кто‑то поправлял цветы, а Сашка просто стоял и смотрел куда‑то мимо всех нас.

Я попробовала посмотреть метку. Над ним ничего не появилось.

Сначала я подумала про свою битую голову. За эти дни сильного стресса она вполне могла снова начать сбоить. Перевела взгляд на бабушку, сразу увидела скорбь и убрала надпись. Потом опять посмотрела на брата.

Над Сашкой по‑прежнему ничего не появлялось.

У меня свело живот. Я знала, что способность иногда ошибается, но Сашка стоял рядом, и его молчание пугало сильнее отсутствующей надписи. За последние дни он потерял обоих родителей, а теперь едва отвечал даже на простые вопросы.

Пятнадцать лет. Возраст, когда человек уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что происходит, и ещё недостаточно зрелый, чтобы уметь с этим что‑нибудь сделать, в силу недостатка жизненного опыта.

Я посмотрела на гроб, потом снова на него.

Я могла уехать в редакцию, ему предстояло каждый день возвращаться из школы в этот дом. В дом, где ещё недавно были отец и мать, а теперь остались только их вещи, фотографии и слишком много свободного места.

Я взяла его за руку. Он позволил, продолжая смотреть в сторону.

Его пальцы были холодными. Я сжала ладонь чуть крепче, и он ответил мне таким же слабым движением.

Так мы и простояли, пока не подошла бабушка.

После поминок бабушка сказала, что они тут сами как‑нибудь, что она будет больше времени проводить в доме Сашки, чтобы он не куковал в одиночестве и не натворил делов каких‑нибудь нехороших.

Я поставила недопитый чай на стол. Стакан был горячий, и пальцы ещё покалывало от тепла. За окном уже темнело, а в доме всё ещё стоял тот особенный послепоминальный беспорядок: чашки, тарелки, остатки еды, сдвинутые стулья. Люди разошлись, и от этого дом вдруг стал слишком большим и тихим.