Я посчитал.

Если работать так же, как сейчас, к восемнадцатому мая будет тысяч пятьдесят. Может, больше. Ставка на точный счёт три-один — коэффициент в районе пятнадцати, может, до двадцати. Если зайти с пятьюдесятью — выйду семьсот пятьдесят. С шестьюдесятью — чуть за миллион.

Миллион в две тысячи пятом — это квартира в Тюмени с ремонтом и машина в придачу. Уже другой разговор.

Я закрыл блокнот.

В коридоре опять заорали «Руки Вверх». Стас вернулся со свидания и хлопнул дверью так, что стакан на тумбочке подпрыгнул. Сигарета лежала в пачке. Сунул её в ящик, под учебник по сетям — Дорохов его ни разу не открывал.

Перетопчешься, родной. Нам ещё в Лиссабон.

Марина

Восемнадцатого апреля я стояла за деревянной полированной трибуной в двести двенадцатой аудитории.

До официальной защиты оставался ещё целый месяц. Сегодня мы проводили предварительный показ на кафедре. Нина Павловна настояла на этой процедуре лично, потому что моя новая тема выглядела откровенно рискованной. Заявленный титул «Манипулятивные технологии в региональных СМИ: анализ и противодействие» для две тысячи пятого года звучал весьма вызывающе. Журналистика здесь пока мыслила категориями репортажей, заметок, прямых интервью, редких аналитических статей. Мои выкладки про скрытое управление повесткой ломали привычный академический шаблон. Нужно было получить предварительное одобрение комиссии.

За длинным столом сидели пять человек.

Я положила руки на края трибуны. Вдохнула. И просто включила всё, что умела.

Двадцать лет работы в прямом эфире федеральных медиа никуда не испаряются. Это въедается в рефлексы намертво. Хотя, тут, наверное, правильнее сказать — в память. Я чётко и ясно знала, как держать аудиторию. Как выстраивать структуру аргументации, где сделать микро-паузу для нужного эффекта, как понизить тон голоса на самом важном тезисе. Тело Маринки поначалу немного подрагивало от выброса адреналина, но я быстро загнала этот мандраж под плинтус.

Интерфейс развернулся над головами комиссии прозрачными информационными блоками.

Над Ниной Павловной висело ровное бледно-зеленое [Одобрение]. Она уже читала текст, она знала материал.

Над молодым доцентом с кафедры теории журналистики мигал яркий синий маркер [Интерес: растущий]. Ему нравилась подача, нравились свежие термины, он даже слегка подался вперёд. Я поймала его взгляд, выдала цифры статистики прямо ему в глаза, закрепив контакт.

Пожилой профессор у окна уютно подпёр щеку кулаком. Над его седой макушкой расплывалось пасмурное тягучее облако [Сонливость: глубокая]. Я полностью исключила его из своего зрительного маршрута. Пусть спит, человек в возрасте, солнце греет стекло.

Основная проблема сидела по центру стола.

Заведующий кафедрой. Мужчина шестидесяти лет, давний член Союза журналистов, автор двух десятков методичек. Над его пиджаком висел плотный свинцовый блок [Скепсис: высокий]. Он смотрел на меня поверх очков, методично постукивая колпачком ручки по зеленому сукну.

Я начала работать прицельно с ним.

Скорректировала подачу прямо в реальном времени. Постаралась убрать из речи полностью слишком современные термины, заменила их на понятные классические аналоги. Привела в пример два свежих кейса из местной «Тюменской правды», разобрав их по косточкам. Свинцовый блок над его головой дрогнул. Я надавила сильнее, включив жесткую структурированную логику. Добавила металла в голос. Серый цвет интерфейса начал медленно, неохотно светлеть, меняя оттенок на нейтральный.

Через пятнадцать минут я закончила доклад коротким выводом. Сделала финальную паузу.

В аудитории повисла долгая плотная тишина. Завкафедрой перестал стучать ручкой. Он медленно снял очки, положил их на распечатку моего диплома, сцепил пальцы в замок.

— Марина Вершинина, — произнёс он очень ровным голосом. — Вы знаете, я преподаю в этом университете ровно тридцать лет.

Он выдержал паузу.

— Это лучшая студенческая работа, которую я видел на этой кафедре. Без каких-либо оговорок.

Молодой доцент радостно закивал. Нина Павловна победно расправила плечи. Я вежливо улыбнулась, поблагодарила комиссию, забрала свои листы с трибуны. Вышла из аудитории, аккуратно прикрыла за собой створку двери.

Откат накрыл меня прямо в коридоре.

Ноги моментально сделались до коликов ватными. В глазах резко потемнело, пространство сузилось до размеров замочной скважины. Я выронила распечатки на линолеум, слепо нащупала рукой стену. Добралась до ближайшего жесткого пластикового стула у окна, грузно опустилась на сиденье. Под рёбрами колотилось ошалевшее сердце, по вискам стучали невидимые молоточки — как те, что используют неврологи (невропатологи — по устаревшему) в своих проверках рефлексов.

Из соседней аудитории выскочила Олеся Краснова. Увидела меня, подбежала, быстро вытащила из своей сумки начатую бутылку минералки.

— Маринка, ты чего? — она испуганно сунула пластиковое горлышко мне в руки. — На диете сидишь, дура? Поешь нормально, блин! Зеленая вся, как летний газон.

Я молча кивнула. Сделала два жадных глотка теплой солоноватой воды.

Дыхание постепенно выравнивалось. В голове прояснялось. Я сидела на стуле, смотрела на облупившуюся краску батареи и делала весьма неутешительные выводы.

Я прожала убеждение на максимум. Держала под плотным фокусным контролем пять человек одновременно в течение долгих пятнадцати минут. Использовала интерфейс не в пассивном режиме чтения, а в агрессивном режиме активной подстройки. Результат оказался идеальным, но физиологический штраф прилетел незамедлительно. Эта способность жрёт ресурс нервной системы напрямую. Если не научусь жёстко дозировать нагрузку — однажды просто сдохну от инсульта прямо на бегу. По ходу, чудес всё-таки не бывает. За любой чит-код нужно платить здоровьем. И это «жéпа», как говорили у нас в двадцатых…

На обратном пути домой я зашла в аптеку на улице Республики.

Помещение встретило меня белым светом люминесцентных ламп, кафельным полом, звоном кассового аппарата. Фармацевт, полная женщина с высокой прической, вопросительно посмотрела на меня через стеклянную перегородку.

Я заказала комплексные мультивитамины. Отдельно попросила растворимую шипучую «Берокку», упаковку витамина С 1000, две пачки простого глицина, флакон спиртовой настойки пустырника. Ну а чё?

Женщина пробила чеки. Сложила упаковки в прозрачный пакет.

— Девушка, вам на вид двадцать с небольшим, — она с сомнением посмотрела на мою покупку. — Здоровая, молодая. Зачем вам пустырник хлебать, ну?

— Сессия, — коротко ответила я.

Забрала пакет, вышла на улицу. Мне было почти смешно. Сессия — это вообще самая крошечная из моих текущих проблем. Но в две тысячи пятом году нормальных адаптогенов на полках ещё нет. Ноотропы нового поколения отсутствуют в принципе. Хороший легкоусвояемый магний найти не то, чтобы просто, по щелчку пальца. Приходится закупать вот эту банальную базу, чтобы хоть как-то поддержать изношенную нервную систему Маринки. Ну и ладно, сойдёт.

Вернувшись домой, я осталась одна. Жанна уехала к родителям, можно было выдохнуть.

Я налила себе горячего чая, села за письменный стол. Достала из внутреннего кармана куртки пухлый бумажный конверт. Высыпала купюры на столешницу, быстро пересчитала.

Сорок пять тысяч рублей.

Мой текущий капитал. Результат плотной работы с курсовыми, репетиторством, тремя удачными контрольными ставками. Деньги приятные, но для серьезного старта этого всё ещё мало.

Я открыла свой блокнот. Посмотрела на календарную сетку.

До финала Лиги Чемпионов оставалось ровно пять недель. Двадцать пятое мая. Стамбул. Матч «Ливерпуль» — «Милан». Эту игру я знала наизусть. Легендарный камбэк с ноль-три в первом тайме, победа англичан по пенальти. Это мой главный, самый надежный исторический якорь в этой реальности.

Мне лучше было бы довести банк хотя бы до семидесяти тысяч к маю. А лучше до восьмидесяти! Тогда ставка сыграет как мощный трамплин.