— Чтоб не летела, — объяснила Марга.

Это была вся надгробная речь, которой удостоилась будка у колодца, и Айра сочла её достаточной. Марга тоже сочла — и пошла за третьим ведром: вода теперь была бесплатная.

Дальше Айра бежала сама.

Не за девочками — за ними было не угнаться, они шли в стенах, — а за тем, что они после себя оставляли. У Корпуса лежала куча: первокурсники обступили её так, как обступали будку, только теперь никто не платил, и от этого им было неловко. У лестницы на третий — ничего: там будки и не было. В приёмной — куча между скамьёй и дверью, маленькая, ей по щиколотку. Дисциплина на подоконнике глядела на неё сверху с видом хозяйки, от которой понаехавшая родня наконец-то уехала. Айра встала на колено, сунула в кучу руку — ничего.

Ректора за дверью не было. Ректор, поди, шёл будить Эйна.

Она читала это, как след. Только след обычно идёт впереди человека, а этот шёл за ним: куча, куча, куча. Там, где прошло семейство в стене, будки у дверей оседали одна за другой, потому что двери стоят в стенах, а стены были их дорогой. Айра шла этой дорогой снаружи, коридорами, и везде успевала к пыли. Пыль была свежая. Тёплой она не была ни разу.

У большой аудитории она догнала.

Куча лежала у самых дверей, а над кучей стоял лектор Эйн — разбуженный: ректор, значит, дошёл сюда раньше неё и ушёл. Видно было по лицу — по обоим глазам, открытым разом, чего Айра за ним не помнила. И по тому, что стоял он сам, на своих ногах, не привалившись к косяку, — и, судя по лицу, ещё не решил, стоило ли вставать. Хроника академии была при нём, под локтем. Вокруг стояла Тень — Юст, Ним, Кейра: они шли за Айрой от самой приёмной и не спрашивали куда. И первокурсники Архива, тонкие, серые, с Улой, у которой снова были вопросы, те, что взрослые зовут неудобными, а Ула не зовёт никак.

Айра опустилась к куче. Рука — в пыль, до пола: ничего. Она стряхнула пыль с пальцев и встала.

— Ни в одной, — сказала она Ним. — Я все прошла.

— Двенадцать, — отозвалась Ним. Она шла следом и считала кучи, потому что кто-то должен был. — Куч — двенадцать. Медяков — ноль. — И тише, вынув из кармана, известного одной ей: — Мой при мне.

Медяк лежал у неё на ладони, целый, и на него смотрели все, как на единственного уцелевшего.

— Выдано — ничего, — записал Юст в тетрадку. — Принято — пыль. Так и запишу.

Эйн на всё это не смотрел. Он смотрел на кучу у своих ног, и смотрел долго — так долго, что Айра решила: уснул с открытыми глазами, есть же люди, которые умеют. Потом он наклонился, взял щепоть пыли, растёр её между пальцев и понюхал.

— Точно. — Он растёр пыль ещё раз. — Так их и вывели.

— Кто? — спросила Айра.

— Она. — Эйн кивнул в стену, куда ушло семейство. — Она и тогда приезжала. Я вспомнил ночью — только некому было сказать: все спали. Странные люди.

Он стряхнул пыль с пальцев и посмотрел на первокурсников — вторым глазом, отдельно: аудитория, хочешь не хочешь.

— Мытники, — начал он, — заводятся от проверок. Это вы знаете. Живут они тем, что их признают: платят — стало быть, есть. Не платят — тоже есть: не заплатил — тоже признал. — Он зевнул. — А Графиня на живых не смотрит. Не признаёт. Триста лет. Для неё их нет — вот их и нет. Она всякую зиму приезжает. А мытники — не всякую. Тридцать лет назад она и они сошлись. И вот сегодня. Ничего особенного.

Ула держала руку поднятой.

— Вопрос, — разрешил Эйн, не глядя. Он отвечал, похоже, засыпая: глаз уже пошёл вниз.

— Куда делись медяки, лектор?

— А куда деваются те, кто их брал?

— В пыль.

— Вот. — Он подумал. — Нет. Не вот. Медяки — не в пыль. Медяки — никуда: мытник берёт и не тратит, он их при себе держит. Не стало мытника — не стало и медяков. Ни у кого, ни одного. — Второй глаз тоже пошёл вниз. — Запишите: не вернут.

— Нам нельзя записывать, — напомнил Юст. С сожалением.

— Тогда запомните. Это хуже.

Первокурсники Архива взяли лектора под локти раньше, чем он уснул до конца, — научились. На этот раз сдвинули: спящий стоя, он весил как вещь, а полуспящий — ещё как человек, и человека дотащили до скамьи в аудитории и усадили. Хроника осталась лежать у косяка, где сползла.

Ула её подняла. Рука у неё для этого нашлась — та самая: вопросу ответили, и рука опустилась, первый раз с осени. Ула поглядела на ладонь, как на вещь, которую вернули с починки, пошевелила пальцами, взяла хронику под локоть, как носил Эйн, и понесла следом. Первокурсники оглянулись на опущенную руку все разом — без неё Улу, похоже, узнавали не сразу.

Не было. Значит, и не будет. Спасибо, лектор. Спокойной ночи.

К подвалу она пришла последней — Тень уже стояла у двери, у кучи, и Виерна стояла с ними и смотрела, как всегда, не на кучу — на тех, кто на кучу смотрит.

— Занятие «след», — начала Виерна. — Продолжаем. Вы должны были найти, от чего они заводятся и кто их развёл. Нашли?

— Заводятся от проверок, госпожа декан, — доложила Айра. — Кто проверял, тот и развёл. Считали зимой, считали весной, считали осенью — вот и завелись.

— Кто нашёл?

— Лектор Эйн.

— А вывел?

— Графиня. Она их не признаёт.

Виерна помолчала — полсекунды лишних, тех, что у неё вместо похвалы, — и все четверо их услышали.

— Значит, не вы. Ни то ни другое. Вам принесли — вы подняли. Приемлемо. — И, к двери подвала, которую теперь ничто не загораживало: — В подвал входим. Пыль не трогать: это не ваш след. Ваш след, адепты, — то, что вы оставите на ней, входя. По нему я вас и посчитаю.

Они вошли, все пятеро, Виерна последней, и каждый оставил на пыли свой след. Айра — меньше всех: три года практики.

Во дворе к полудню стояла будка — новая.

Айра увидела её от дверей Корпуса и остановилась раньше, чем поняла почему. Будка стояла у колодца, в двух шагах от мокрой кучи, на которую Марга утром вылила ведро. Дощатая, свежая, с окошком, с жердью поперёк сруба — всё как у тех. И вокруг неё, на снегу, лежала щепа.

Щепа, опилки, гвоздь — один, погнутый, тот, что не вошёл. Следы: четыре пары сапог, туда и обратно, глубокие, с волоком. Дорожка от Архива через весь двор: волокли что-то тяжёлое, а где уставали — несли.

Это была, пожалуй, самая честная будка из всех, что она видела за три дня: у неё был след.

В окошке сидел Аскель.

Аскеля она знала — старшекурсник из чужой башни: в лицо, по имени, по одному разговору за всё время. Архив, старший курс, из тех, кто на лекциях Эйна не спит, а считает. Сейчас он сидел в окошке, и по нему было видно: всё посчитано. Рядом, у стенки будки, стояли ещё трое — с молотком, с пилой и с листом, на котором что-то было расписано столбиком.

— Мы посчитали, — говорил Аскель. Не ей — всем, кто подходил, а подходили многие: во дворе с утра нечего было делать, кроме как смотреть на кучи. — Полмедяка. С каждого, кто за водой. Не медяк — полмедяка. Вдвое дешевле, чем было. Мы не мытники. Мы Архив.

— И куда полмедяка? — спросили из толпы.

— В общий счёт. На дрова. Мы всё расписали. — Он показал лист. — Сорок человек в день. Двадцать медяков. Зима длинная.

— Зима длинная, — согласились в толпе, и это было единственное, с чем согласились.

Марга пришла с вёдрами. Она подошла к срубу, поставила вёдра, посмотрела на жердь, на Аскеля, на щепу под ногами — и сходила за черпаком. Тем самым, длинным. Черпак и на новую будку впечатления не произвёл, но тут хотя бы было кому его видеть.

— Кем положено? — спросила Марга.

— Нами, — ответил Аскель. — Архивом. Мы посчитали.

— Нами. — Марга подумала, и черпак походил в руке вверх-вниз. — Стало быть, не положено.

И взяла воду, два ведра. Жердь ей не мешала: она её просто подняла рукой и опустила обратно. Аскель смотрел на это из окошка так, как смотрят на арифметику, которая сошлась на бумаге и не сошлась во дворе.

— Мы опоздали на полдня, — подвёл он итог трём своим. Спокойно, без обиды. — Ночью ставить надо было.

— Ночью у нас Тай ходит, — заметил кто-то из троих. — Она бы сожгла.