— Ну? — спросила Тай. — Что там?

— Смотри сама.

Тай посмотрела вниз, на дорогу, где из тумана выходили трое. Впереди всех, как выяснилось только вблизи, плыл слуга со светильником: издали его было не видать, потому что светильник ничего не освещал — в том числе и самого слугу. Свет у призраков, видно, не для дела, а для чина. За слугой шла дама в мехах. Меха умерли давно, раньше здешних стен, а сидели как на живой: без единой складки не по делу. По обе руки от неё — две девочки в шубках, серые, прозрачные. Головы у обеих ходили по сторонам, как у всех девочек на свете, которых привезли туда, где они не были всё лето.

Мороз пришёл раньше обоза. Айра почуяла его подошвами — по кладке, снизу, как из погреба, — и только потом увидела, что иней на жерди пошёл гуще.

Ну, здравствуйте. С приездом. У нас тут кое-что завелось без вас.

— С пешего — медяк, — сообщил мужик светильнику.

Слуга прошёл сквозь него. Не сквозь будку — сквозь мужика: вошёл в окошко и вышел из задней стенки, и светильник вышел следом, всё так же ничего не освещая. Мужик даже не поёжился. Обочина его не занимала, а ходить сквозь него, выходит, тоже.

— С покойницы — как со всех. — Это он даме.

Вот это Айра слышала. Она и сама, пока Графиня шла, успела подумать: с покойницы, поди, как со всех. Подумала для себя, на выступе. А теперь это сказали вслух, с дороги, и вышло не смешно. Вышло, как всё у них: положено.

Графиня на него не посмотрела. Она вообще ни на что не смотрела: ни на жердь, ни на будку, ни на мужика в окошке. Шла, как у себя, где всё на местах и глядеть не на что. Одна девочка — младшая, та, которую прошлой зимой на балу звал танцевать первокурсник, — обернулась на окошко. С любопытством: новое.

— Не смотрите, девочки, — велела Графиня. Голос — сквозняк под дверью, как всегда. — Здесь никого нет.

И прошла сквозь будку.

Будка постояла. Один вдох — столько, сколько стоит вещь, которой ещё не сказали, что она кончилась. Потом окошко просело внутрь, крыша в один скат легла на лавку, лавка — на пол. И всё это, доски, гвозди, смола и мужик в тулупе, осело в одну кучу, серую и тихую, как зола в холодной печи. Жердь легла на пыль. Верёвка от жерди уходила теперь в ничто и лежала на дороге, как лежит верёвка, когда с того конца отпустили.

Тай рядом сказала «ох». Тай никогда не говорила «ох».

Обоз шёл дальше — к воротам, — и Графиня шла с ним, не сбавив, а девочки оглянулись обе: на кучу, потом на мать. Мать не оглянулась.

— Она их… — Тай искала слово, — не посмотрела?

— Не посмотрела.

— И всё?

— И всё.

— Так и я могу!

— Ты не можешь.

— Я на Брека так не смотрю, когда он орёт. Он тогда орёт громче, но это его дело, а я стою и не смотрю. Второй год. Я умею.

Тай перевела глаза на вторую будку — на ту, что стояла у самых ворот, под нишей, прямо под ними, — и не посмотрела на неё. Не смотрела она так, что смотреть больше было не на что. Лицо у неё стало каменное, шея прямая, взгляд — поверх, в туман, где нет ничего. Половник за поясом ходил ходуном.

Будка у ворот стояла. Мужик в окошке ждал медяка.

— Она стоит, — сообщила Айра.

— Я на неё не смотрю!

— Ты на неё дышишь.

— Я живая! Мне положено!

— Вот и она про то же.

Тай выдохнула — всё разом, с паром — и посмотрела на будку прямо, обиженно, как давеча на угли.

— Значит, это не дебош, — определила она. — Это покойница. Покойницей я быть не согласна. Пусть сама.

— А половник зачем?

— Против мужика в будке половник лучше ножа. Нож режет, а половник объясняет. — Тай похлопала по нему, как по плечу. — Марга сама дала. Сказала: «Верни». Верну, когда объясню.

Сама и шла. Обоз подходил к воротам, и внизу, у арки, притихли: Тобб с топором на плече, двое с вёдрами, кто-то из первокурсников, кто вышел на «едут» и теперь жалел. Стихоплёт в нише век не поднял. Сундуки прошли сквозь жердь, коробка застряла и была протолкнута, слуга со светильником прошёл сквозь мужика. Мужик выговорил своё «с покойницы — как со всех» тем же голосом, что и тот, первый. Может, это и был тот, первый. Кто их разберёт.

Графиня прошла сквозь.

Будка у ворот сложилась так же: вдох — и куча. Пыль даже не поднялась. Легла сразу, всей кучей, — и жердь легла сверху, и Тобб внизу снял топор с плеча и поставил на снег, чтобы не держать.

Девочка — младшая — оглянулась ещё раз: на кучу, на ворота, вверх, на выступ, где стояло полторы, — и нашла Айру. И, пока мать не видела, кивнула — воровато, быстро, как кивают через забор, когда нельзя.

Айра кивнула в ответ. Воровато кивать она могла бы учить тут кого угодно, и ей было не жалко.

— Не смотри на неё, — велела Графиня, глядя перед собой. — Живые, если на них глядеть, решают, что их видели.

И семейство ушло в стену. Слева от ворот, где кладка шла глухая, — как всякую зиму. Камень принял всех по старшинству: сундуки, коробку, носильщиков, слугу, даму, девочек, и светильник последним. Мороз ушёл с ними. По кладке, через подошвы, обратно в погреб.

Внизу лежали две кучи. Одна на дороге, другая у ворот. Стояли и глядели на них — Тобб, первокурсники, кто с вёдрами: за это, как-никак, платили.

Здесь никого нет. Ну да. Три дня стояли, три дня брали, а она прошла и сказала, что их нет. Что в этом доме есть, а чего нет, решает, выходит, не смотрительница.

Она слезла с выступа первой.

Ближняя куча была у ворот, и Айра опустилась перед ней на колено раньше, чем кто-нибудь решил, можно ли к ней подходить.

Пыль была серая. Мелкая, сухая, без запаха — пахнуть в ней было нечему: ни смолы, ни дерева, ни тулупа. Она сняла рукавицу и запустила в кучу руку по запястье. Холодная — но по-простому, по-зимнему, не как от Графини: так холодно всё, что лежит на снегу. Пыль текла между пальцев, как мука, и внизу у неё не было ничего — ни гвоздя, ни щепки, ни дна.

Ни медяка.

Она провела рукой до самой земли, до чёрного камня дороги, — камень был голый. Прошлась кругом, всей ладонью, с одного края кучи до другого. Медь она бы и с закрытыми глазами нашла: медь в пыли лежит иначе, чем пыль, — плотно, отдельно, как чужая. Тут не было ничего чужого. Тут было одно и то же до самого низа.

Куда ты их девал, милейший. Я же обещала узнать. Вот и узнала: никуда.

Два медяка ректора — с дороги: свой и за Тай. Один — с возчика, того, что вёз племянника. Сколько за день ушло со всех, кто прошёл под жердью туда и обратно, — этого она не считала и не стала бы, будь у неё вся зима. Всё это ушло в прорезь без звука, и вот прорези нет, и звука нет, и медяков нет. Как не было.

— Едут! — крикнули у неё за спиной, и она подняла голову, но никто не ехал. Это первокурсник, племянник возчика, кричал по привычке: он теперь при всяком шуме кричал «едут». Ну, шум-то был. Со двора.

Девочки бежали к колодцу.

Не шли — бежали: им, ясное дело, запретили, и они бежали, а Графиня шла за ними, не спеша, потому что спешить ей было незачем — догонит и так. Носильщики с сундуками уходили в стену Корпуса, не оборачиваясь. А девочки бежали к колодцу, потому что у колодца стояло новое, а девочек всё лето тут не было — новое было их.

Марга стояла у колодца с двумя вёдрами и как раз лезла в карман фартука за медяком. Девочки пробежали сквозь Маргу. Марга покачнулась, как от ветра, и удержала ведро. Девочки пробежали сквозь будку у сруба, и будка выстояла: на неё смотрели. Они ушли в стену Корпуса вслед за сундуками. Графиня прошла за ними тем же путём, сквозь Маргу, сквозь будку, и будка осыпалась за её спиной, вдох — и куча, и пыль над кучей, первая за всё утро. Стена приняла её тоже.

— Прошу прощения, — проговорила Марга стене. Вежливо. Не своим голосом.

Медяк она убрала обратно в фартук и набрала оба ведра — даром, первый раз за три дня. Потом посмотрела на кучу, на второе ведро, полное, и вылила его на пыль — всё, до капли. Пыль зашипела бы, будь она горячая, а так только потемнела и осела ещё ниже.