— Тем более годится.

Задние оживились: у них немедленно появились планы.

— Нить зовёте свою — но рраг вас всех задери, если всю кровь на неё изведёте. — Голос у Брека не переменился, а плац отчего-то притих.

Он оглядел строй.

— Кто не пройдёт — беда небольшая. Будет тренироваться со мной. Лично. Каждый день. Пока не пройдёт пересдачу.

«Лично» прокатилось по рядам и осело. Слово вышло страшнее обоих болванов.

— И последнее. — Брек уже отворачивался к столу. — Кто додумается умереть — будет отчислен.

— Посмертно? — уточнил всё тот же парень из первого ряда.

— Посмертно, — подтвердил Брек. — Начали.

Первого по списку не оказалось на месте. Брек прочёл имя дважды, а на третий раз из-за поленниц, кружным путём, явился запыхавшийся Клинок — в щепе с головы до плеч. Судя по всему, он шёл огородами, а последний кусок дороги пересидел в дровянике.

— Щепку сдай. — Брек не поднял головы от листа. — И к черте.

Понятно было без объяснений: парень крался в обход, чтобы не встретить серых. Примета «встретишь Архив до экзамена — не сдашь» жила своей жизнью и чувствовала себя лучше всех участников испытаний.

А Архив стоял тут же.

Трое архивистов держались у самой кромки — в ряд, с достоинством людей, которым нечего стыдиться. Их обходили дугой, и дуга выходила заметная, обидная. Они на неё не отвечали. Та самая тройка. Та самая.

— Мимо нас прошли, и все сдали, — вполголоса диктовал щуплый своим. — Наука опровергнута.

— Дорабатывается, — мрачно поправлял крепкий, с плечами мясника. — Скажут: прошли не вплотную.

Дальше пошло по списку — и плац наконец зазвучал так, как ему положено: ударами.

Кто хотел — брал щит из стопки у стола. Болван шёл на вызванного с первого шага, и начиналась наука. Один закрылся и пятился, пока щит не разнесло в щепу, а вторым ударом его самого отбросило за половину плаца, обратно к своим. Другой жёг: огонь садился на камень, чадил и гас, а камень шёл сквозь, как идут сквозь дождь. Двоих снесло на первом же замахе. Ещё одного задело по плечу — вскользь, и по звуку было слышно, что вскользь. Его унесли на носилках. Первая койка ушла.

Проходили тоже. Один увёл болвана обманным заходом влево, а сам ушёл вправо. Другой на замахе поднырнул под каменную руку и катился до самой черты. Третий колотил в колено — раз, другой, пятый, — пока истукан не осел на полшага, и в этот полшага прошёл.

— Толково, — записал Брек. — Колено — тоже мысль. Дальше.

Когда кто-то, уходя от замаха, заплёлся в собственных ногах и сел в пыль, а в рядах хихикнули, Брек поднял голову один раз:

— Кто желает высказаться, подойдёт после испытания. Высказывание будет учебным.

Ряды сделались почтительными до звона.

Веста отделилась от своих у кромки и нашла Айру среди зрителей безошибочно, как находят родню.

— Я составила список, — зашептала она, сияя и предъявляя листок. — Что я умею, если вдруг понадоблюсь. Перевязывать умею, воду носить умею, болеть за наших я вообще лучше всех умею. Подала помощнику лекаря, с подписью. Он ответил «не приведи».

— Это он к чему?

— Это он с надеждой!

Список. И что же ещё в твоих списках? Имена? Схроны?

Веста убежала обратно к своим — болеть за наших, как умеет лучше всех.

Кессельроде вышел точно в свой час: час за него, как всегда, помнила свита.

На плацу похолодало. Нити он не звал — у таких не зовут: воздух поплыл, как плывёт над летней дорогой, только вместо жара с него сыпался холод. У зрителей в первом ряду пошёл пар изо рта. Болван пошёл на него и успел замахнуться — а достать не успел: на каменных сочленениях взялся иней, и рука встала в замахе. Кессельроде обошёл истукана и двинулся к черте шагом человека, выбирающего, где суше. Ничему из этого в академии не учили — с этим рождаются. Брек смотрел, не записывая, а записал после — своё, короче некуда. Кессельроде поклонился столу приёмки, точно, на положенную глубину, не глядя ни на кого в отдельности.

Вчера он соврал этому дому в лицо. Сегодня сдал при нём так, что зацепиться было не за что. Перо Альены писало о нём дольше, чем длился весь его выход. Что оно там писало — холод? выучку? цену? — осталось при пере.

Дисциплину обнаружили на середине испытания.

Кошка спала на стопке учебных щитов у стола Брека — глубоко, всем телом, как спят на своём. Очередной сдающий потянулся к верхнему щиту. Кошка приоткрыла один глаз — и щит остался в стопке. Сдающий взял из соседней стопки.

Перо под навесом остановилось.

— В ведомости имущества плаца, — произнесла Альена Кер, глядя в свои листы, — живность не значится.

У кромки кашлянули. «Положение об адептах» вышло из-под локтя Юста раньше, чем кто-либо успел испугаться, и открылось на закладке.

— Порядок заведённый в кошка входит! — огласил Юст.

— Говорит, кошка входит в заведённый порядок, — перевела Ним, проходившая мимо со своей ложкой. — Пункт есть. Я видела.

— Сказал и так я! — Юст обиделся и на всякий случай поклонился кошке.

Альена Кер выдержала паузу — свою, длинную, из тех, под которыми досыхают чернила. Брек за это время дописал строку.

— Животное не нарушает регламент, — поставил он точку, не отрываясь от стола. — Дальше.

Перо над бумагой повисело и опустилось ни с чем. Кошка спала. Толпа наслаждалась молча: смеяться при попечительском доме не решался никто, не смеяться не мог никто. Дисциплину, если верить старожилам, когда-то окрестил сам Брек — и, глядя, как он ставит свою точку, преданию хотелось верить.

Следующий вызванный, выходя, поклонился столу приёмки, Бреку и — на всякий случай — кошке. Толпа решила, что это новый обычай. К вечеру, пожалуй, станет.

Тем временем к плацу, никем не званное, подтягивалось подкрепление. Из-под скамей, огибая ноги, полз свёрток, похожий на скатанное одеяло, — полз давно, терпеливо и с ясной целью. Помощник лекаря перехватил его у кромки, унёс. Вернулся. Свёрток к тому времени полз снова, тем же курсом.

Курс вёл к Тай.

Тай разогревалась у края плаца, и её было слышно кожей: воздух вокруг неё дрожал мелко, по-летнему. Всё, что мёрзло в этой академии, знало это тепло наизусть. Плетение-грелка, сбежавшее из лекарской в незапамятные, по меркам первого курса, времена, было единственным существом в этих стенах, которое рвалось на службу: его выселяли — оно возвращалось и притворялось всё убедительнее.

— Третий раз несу, — пожаловался помощник лекаря, унося свёрток снова. — Оно тяжелеет.

— Оно обижается, — поправила Тай, не оборачиваясь.

Перед своим выходом она прошла вдоль кромки — мимо серых.

Не дугой. Вплотную. Остановилась, сунула каждому по пирожку из бумажного свёртка, велела «жуйте» и вышла на плац, не дожидаясь ответа.

Толпа охнула.

— Всё, — оценили сзади со знанием дела. — Похоронила годовое.

Против неё подняли обоих болванов — расстановка обещала, зрители ждали.

Первый замах прошёл там, где она только что стояла. Второй — тоже. Жар шёл от неё волнами, как из печи, когда открывают дверцу, воздух над плацем плыл маревом, и в мареве истуканы теряли её: били наверняка — и всякий раз в пустое место, а пустое место оказывалось у них за спиной и смеялось. Она не уходила от них — водила: шаг вбок, ладонь на каменное плечо, поворот. Один болван приложил другого, оба развернулись, и всё началось сначала. Потом ей это надоело. Она поднырнула под сдвоенный замах, прошла между ними и вышла за черту так, будто там её ждали к столу.

На черте она обернулась и повела плечом — предлагая добавку. Желающих не нашлось. Плац ревел так, что с конюшни отзывались лошади.

— Толково. — Брек черкнул в листе. Подумал и прибавил: — Оба целы. Хвалю.

— А серые как же? — растерянно спросили рядом с Айрой. — Она ж их… вплотную…

— Кормила, — объяснили с другой стороны. — Не считается, если ты их кормил. Наука такая.

Архивисты у кромки приняли поправку с достоинством. Щуплый записал и её.