— Год, — согласился Кеонис.

Брек отошёл обратно к площадке. Сказал он там что-то или нет, Айра не разобрала, но по губам Верена было видно, что вторую половину слова он предпочёл бы не слышать.

Никандр выпрямился.

— Теперь главное. Лорд Айдон Мат.

Кеонис молчал.

— Вар. Вы двадцать минут отвечали мне на вопросы, за которые вас повесят. На этом вы останавливаетесь?

— На этом я торгуюсь. Простите. Вы человек Совета. Я скажу имя — оно ляжет в бумагу, бумага пойдёт в столицу, а в столице у него друзей больше, чем у вас пальцев. Меня повесят за двоих. Его — не повесят вообще. А моя мать останется одна в чужом доме, где всё, что она ест и пьёт, ей приносят его люди.

— Чего вы хотите?

— Чтобы её вывезли раньше, чем прозвучит имя. — Голос не дрогнул, а пальцы за спиной шевельнулись. — Не спасения. Просто раньше.

Никандр поднялся со ступеньки. Прошёлся вдоль стеллажа — три шага туда, три обратно, — остановился.

— Отец Кельва Тормара сидит в Совете. Он приезжал сюда за телом. Я могу написать ему сегодня же, и он вывезет вашу мать до слушания. Не из милосердия к вам, Вар. Он в этом деле — единственный человек, которого нельзя купить: ему уже заплатили сыном.

— Я не прошу милосердия.

— И не получите. — Никандр наклонил голову. — Вы получите вывезенную мать и петлю. Это не сделка, это порядок действий. Я не торгуюсь с исполнителями, я просто делаю сначала то, что нельзя делать потом.

Кеонис закрыл глаза.

— Айдон Мат. Через секретаря Шорна. Свёртки, записки, сроки — всё через него. Клеймо на накладной — его поставщика, «М. К.», это старая аптека в столице, на Медовой, они возят по всему кварталу и не знают, что возят. Я назову даты. Я их помню все.

Перо на подоконнике пошло — быстро, без единой кляксы.

Никандр сел обратно на ступеньку.

И только тут Айра заметила, что он за всю ночь ни разу не потянулся к перу сам. Ни к чужому, ни к своему. Он говорил и слушал, а писал другой человек — привычка, судя по тому, как ловко она у него выходила, куда старше этой зимы. Спрашивать, откуда она, Айра не собиралась. У неё у самой таких привычек было на целый чулан.

Уводили его в пятом часу, когда ночь пошла на вылинявший край.

Брек поднял его без грубости — за локоть, как поднимают мешок, который не хочет падать: не швыряют, но и не жалеют. Внизу, у двери, уже ждали двое с Клинка, поднятые из постелей и оттого свирепые.

Никандр ушёл вперёд — распорядиться, чтобы взятого до утра нигде не значилось.

Кеонис задержался на верхней ступени — сам, без спроса. Обернулся.

— Адептка Сол.

Айра не ответила. Она смотрела на него — прямо, впервые за ночь без брони и без работы.

В первую же неделю семестра он подошёл к ней на практикуме — единственный, кто спросил про спящий канал без того особого лица, при котором у неё всегда чесались руки. Встал боком, как встают у верстака, и начал вязать медленно, узел за узлом, для той, у кого не идёт. «Рука учится раньше крови». Она повторяла пустыми ладонями и злилась, что приходится нарочно коряво.

А потом ночью, у койки, где остывала Тай, из этих самых пустых ладоней пошла нить — и первый узел в её жизни вышел кривой, зато держал.

Не его нитью. Его наукой.

Одни и те же руки научили её штопать и выпили Кельва. Разложить это по двум полкам не выходило: полка была одна.

— Скажете что-нибудь? — спросил Кеонис.

— Скажу.

Она подошла на шаг.

— Я тебя услышала, — сказала Айра. — Это не прощение. Живи с этим.

Кеонис моргнул. Он ждал чего угодно другого: плевка, вопроса, «как ты мог» — всего, от чего можно отгородиться. От этого отгородиться было нечем.

За всю ночь он ни разу не попросил ни воды, ни послабления, ни хотя бы развязать руки. А тут у него сделалось лицо, какое бывает у людей, когда с них снимают вещь, которую они несли так долго, что успели считать частью себя.

Потом он наклонил голову — коротко, как кланяются, когда руки связаны, — и пошёл вниз, к двум свирепым с Клинка, и ступени под ним скрипели одна за другой, обыкновенно.

Айра постояла, пока шаги не стихли. Внизу лязгнула дверь, во дворе кто-то сказал два слова, и всё.

Он теперь мой. Не пиявка — этот. Понесу дальше, вместе с той дверью.

Наверху, в северном конце, шаркнул и стукнул Мортимер. Кажется, у него там дело шло к концу — который век подряд.

— Я записал всё, — произнёс за спиной Верен. Он стоял с протоколом на весу, и руки у него дрожали так же, как час назад. — Все даты. Все имена. Аптеку на Медовой. Я даже про «н» одну не забыл.

— Хорошо.

— Ренн. — Он поправил очки. — Я никогда никого не бил.

— Знаю.

— И книгу мне жалко. — Голос у него сорвался и вернулся. — Больше, чем его. Это ведь плохо?

Айра подумала.

— Это честно. — Она тронула его за рукав, разворачивая к лестнице. — Пойдём. Тебе спать, мне отчитываться.

Утро пришло тихое и белое: за ночь насыпало, и двор к семи уже расчертили тропинками. К восьми о ночном деле знала вся академия — в том виде, в каком ей полагалось знать. У колодца Айра своими ушами слышала, как второкурсник с Клинка объяснял очереди:

— Смотритель. Ночью. Говорят, вор полез в архив, а Мортимер его — томом. Насмерть не насмерть, а стража выносила.

— Который мёртвый? — уточнили из очереди.

— Кто? Мортимер? Да не, он просто в архиве три сотни лет. Сам понимаешь, от такой службы любой гнить начнёт.

Очередь уважительно помолчала. К обеду, глядишь, выйдет, что смотритель растерзал двоих, а к вечеру — что он с этой целью и умер, защищая родной архив от полутора сотен озверевших воров. Имя взятого в этом гуле не звучало вовсе: слух, как хорошее тесто, рос совсем в другую сторону — и Айра ему не мешала. Пока академия хоронила вора под томом, у Никандра были его полсуток.

Кейру она перехватила у лестницы Тени — та шла с занятий, со свёртком конспектов, подтянутая, как всегда, будто и не было этой зимы.

— Два слова.

Кейра остановилась. Ждала — по-теневски, не тратя лишнего.

— Того, кто убил твоего брата, этой ночью взяли. Живым. Он назвал всех. Будет суд.

Кейра стояла очень прямо. Только пальцы на свёртке побелели — и отпустили.

— Ты говорила: узнаю первой.

— Первой. Раньше тебя знают только те, кто брал.

Кейра посмотрела куда-то мимо, поверх двора, — недолго, на одно длинное слово, сказанное про себя. Потом кивнула — раз.

— Имя?

— Услышишь на суде. Оно уже никуда не денется.

— Хорошо. — Кейра поправила свёрток. У самого поворота обернулась: — Дайн бы спросил, целы ли вы там все. Считай, что спросил он.

И ушла — прямая, лёгкая, тень тенью. Айра постояла, глядя ей вслед.

Вот и весь расчёт. А легче почему-то совсем не стало.

Тай встретила её сидя в подушках, при кружке, с лицом судьи, к которому наконец привели.

— Я не сплю с четырёх, — сообщила она. — И даже не притворяюсь. Садись.

— Тай...

— Садись. — Кружка указала на край кровати. — Живая, вижу. Целая? Покажи затылок.

Айра показала затылок. Тай осмотрела его с суровостью человека, у которого в этом деле большой личный опыт.

— Шишка.

— Косяк.

— Косяк, — с уважением повторила Тай. — Так. Теперь рассказывай. Всё, с самого начала, и не смей ужимать: я тут лежу с ночи и слушаю, как у меня в ушах стучит собственная температура.

— С начала — это долго.

— А я никуда не тороплюсь, я боль... — Тай осеклась на полуслове. Посмотрела на Айру. Поставила кружку. — Стоп. Нет. Неправильно.

— Что неправильно?

— Всё неправильно. — Она уже выпутывалась из одеяла — решительно, как выпутываются из засады. — Ты сейчас расскажешь мне. Потом то же самое — Сераку, он лежит и грызёт потолок. Потом Верену, хотя он там был, но он захочет послушать, как это звучит. Потом ректору. И к вечеру ты будешь ненавидеть собственную историю, а я услышу худший из пяти пересказов, потому что первый достанется не мне. — Тай встала и завернулась в одеяло, как в мантию. — Нет уж. Один раз. При всех. Идём к Сераку.