Айра ждала, что связанного поднимут, отведут, запрут, поколотят, конечно же, от души — так делали и в городе, и здесь, и вообще везде, где у людей есть двери. Никандр не стал. Он оглядел пол, стеллажи, связанного — и сел прямо там, на нижнюю ступеньку приставной лесенки, в двух шагах от Кеониса.

Совет заседает на стремянке. Жаль, Тай не видит.

— Вниз его не поведём. Внизу стража, у стражи журнал, у журнала — читатели. Пока никто не знает, что он взят, у меня есть половина суток. Потом не будет ничего.

— Дверь я держу, — отозвался Брек с площадки.

— Знаю. Потому и говорю вслух.

Верен пристроился с протоколом на подоконнике, поправил очки и разложил перед собой перо и чернильницу с такой основательностью, будто собирался жить здесь до весны.

Кеонис сидел, как посадили: спина к стеллажу, руки за спиной, ноги вытянуты. Кровь из носа он утёр о плечо — единственным доступным способом. На папку в шаге от себя не смотрел совсем. Так не смотрят на то, что очень хочется взять.

Айра встала у соседнего пролёта, где потемнее.

— Имя, — начал Никандр.

— Кеонис Вар.

— Курс, должность.

— Четвёртый курс Тени, ассистент деканской канцелярии. — Он выговорил это, как называют себя у окошка. — Записывайте с одной «н». Все пишут с двумя.

Верен поднял голову.

— С одной, — повторил он с чувством. — Благодарю. Вы первый человек за зиму, который сам подумал о том, кто это будет читать.

— Верен, — уронил Брек с площадки.

— Молчу.

Наверху, в северном конце, шаркнул и стукнул Мортимер: вернулся к раскладке — и по звуку выходило, что он ничего не заметил, никого не гнал и вообще провёл спокойную ночь.

Никандр послушал этот шарк с внимательным лицом.

— У вас тут всегда так?

— Всегда, — Айра пожала плечами. — Он вообще-то лучший смотритель за триста лет.

— Верю.

Он повернулся обратно к Кеонису и заговорил без разгона, буднично, как продолжают начатое:

— Кельв Тормар. Нижняя тренировочная. Дверь заперта, ключи по счёту на месте, дежурный клянётся, что сдал зал пустым. Я держал это в голове всю зиму. Объясните.

Кеонис поднял голову. Он отвечал спокойно и чуть виновато — как отвечают, когда неловко занимать чужое время.

— Ключ я взял на кафедре, под опись. Нижнюю тренировочную отдают кафедрам под вечерние часы — любому ассистенту, было бы письменное основание. Основание я выписал себе сам: я и есть та канцелярия, которая их пишет. — Он повёл плечом. — Расписался при выдаче. Через два дня вернул и расписался снова.

— Двадцать три, — посчитала вслух Айра.

Никандр повернул голову.

— Ключей от нижней тренировочной было двадцать три. На доске у стражи висят двадцать два, их пересчитали трижды — все на месте, и все честные. А двадцать третий жил в другой бумаге. — Она не сводила глаз с Кеониса. — Мы считали правильно. Мы считали не тот журнал.

— Ключевая ведомость у стражи, — подтвердил Кеонис. — Инвентарная — в деканате. Сверяют их раз в год, весной.

Никандр закрыл глаза. Ненадолго.

— Разные страницы одного журнала, — проговорил он. — Я всю зиму искал вора ключей. А ключ никто не крал: его выдали.

— Его выдали, — согласился Кеонис. — Мне.

Брек на площадке не издал ни звука, но Айра услышала, как у него скрипнула перчатка.

— Дальше. Как он туда попал.

— Сам пришёл. — Кеонис произнёс это без всякого нажима, и от буднишности стало холоднее, чем от подробностей. — Я его позвал. Не голосом: голосом бы он не пошёл. Ему показали спину — знакомую, в темноте, на лестнице. Он и пошёл следом. Люди идут за спиной охотнее, чем за лицом.

Перо на подоконнике остановилось. Верен уставился в свой протокол и головы не поднял.

— За чьей? — спросил Никандр.

— Это важно?

— Мне — да.

— За вашей, — сказал Кеонис Айре.

Тишина сделалась плотной.

Айра стояла и держала лицо — привычка старая, надёжная, работала даже сейчас. Внутри у неё аккуратно, без грохота, встало на место то, чему она который день не могла найти формы: почему он вышел без шубы, почему ночью, почему вниз, почему не окликнул никого по дороге.

Он шёл за той, кто умеет уворачиваться.

— Врёшь.

— Нет.

— Проверю.

— Проверьте, — согласился он всё так же спокойно. — Вы умеете смотреть. Я на своей работе не вру: она вся из вранья, изнутри врать уже нечем.

— Хватит, — произнёс Никандр. Не резко — как убирают руку между двумя лезвиями. — Адептка, отойдите на шаг. Вар, отвечайте мне.

Айра отошла на шаг. Больше в ней сейчас не было.

— Время, — потребовал Никандр.

— Что — время?

— Когда он умер.

Кеонис задумался — вспоминая, а не подбирая.

— Я оставил его живым, — ответил он наконец. — Вещь работает не сразу и не быстро. Пока она берёт — человек лежит и дышит. Я ушёл, запер дверь и вернул ключ утром. Это было около полуночи. — Он помолчал. — Тогда он ещё дышал. Сколько после — не знаю. Думаю, до рассвета.

Верен очень тихо положил перо.

Пол под Айрой никуда не поплыл. Он вообще ничего не сделал — просто был холодный, каменный, надёжный пол архива. Она стояла на нём и считала.

Записку она прочла в третьем часу. У двери нижней тренировочной оказалась в пятом: тронула скважину, подёргала — и сказала себе три слова. Заперто, значит, пусто.

За двумя вершками дуба тогда дышал человек.

Дышал. Я подёргала ручку и ушла искать дальше.

Тошнота подошла и отступила. Ей было некогда.

— Дайн Ир.

— Дайн — по списку. Мне прислали приметы и курс, я нашёл того, кто подходит.

— Прислал кто?

— Секретарь Шорн. Сам он сюда не ездит.

— А Тормар в списке был?

— Нет.

— Тогда почему?

Кеонис молчал дольше, чем за всю эту ночь.

— Я его знал. Мы с ним из одного города. Я его помню вот такого. — Он показал бы рукой высоту, но руки были за спиной, и получилось движение плечом, неловкое и оттого страшноватое. — Я выбрал Кельва, потому что мне нужно было, чтобы хоть что-то болело.

Никандр не переспросил. Он сидел на ступеньке приставной лесенки, локти на коленях, и смотрел в пол.

— Первый мне ничего не сделал, — продолжил Кеонис, глядя туда же. — Совсем. Я его даже не запомнил толком: приметы, курс, спина в темноте. Отработал и лёг спать. И спал, знаете. Хорошо спал. — Он поднял голову. — Вот тогда я испугался. Не того, что поймают. Того, что мне никак.

— И вы взяли того, кто сделает больно, — договорил за него Никандр.

— Я взял того, кто сделает больно. — Кеонис кивнул, будто ему подсказали нужное слово. — Помогло. Десять дней болит.

Скажешь ему, что это не считается, — соврёшь. А оно не считается.

— Дальше.

— Дальше вы спросите про лекарскую.

— Спрошу.

— Кастелянша ни при чём. — Тут он впервые заговорил быстрее. — Это запишите отдельно, я повторю сколько нужно. Ей возят свёртки для меня, она принимает и выдаёт под роспись. Она думает, что это лекарства для моей матери.

— А это?

— А это лекарства для моей матери. — Он посмотрел на Никандра, и в голосе сдвинулось наконец что-то, кроме вежливости. — По накладной и по существу. Мать не встаёт четвёртый год. Такую склянку в городе не купишь на жалованье, её выпрашивают заново каждые тридцать дней. Всё остальное лежит в свёртке под ней.

— Артефакт.

— Артефакт. И записка, что от меня требуется.

Брек шагнул с площадки — один шаг, чтобы стало слышно.

— Расстановка постов на балу. Мои заявки. Ты их видел?

— Видел. — Кеонис повернул голову на голос. — Не ваши штабные бумаги, мастер, — их я в глаза не видел, у вас там всё носят за пазухой, я знаю, я смотрел. Заявки. Вы подаёте распорядителю: сколько людей, куда, на какие часы, кому платить сверх нормы. Заявка идёт через канцелярию — а через канцелярию всё идёт через меня. — Он помолчал. — Где стоят люди, там я не хожу. Где их не хватило — там галерея.

— Мы подавали заявки год. — Голос у Брека был как всегда, только что-то в нём село на полтона ниже. — Каждый праздник.