— Унн — тоже нет, — вставила Айра. Это она знала из первых рук: тот про тамошнюю кастеляншу говорил ей «слыхал». «Слыхал» не говорят про место, куда вхожи.

— Лирна — нет. — Верен сглотнул. — Ассистент — да. Ассистент вхож всюду, где есть бумаги. Он носит деканские описи по всем службам. Его пускают не глядя, потому что он и есть тот человек, которого посылают, когда самим идти недосуг. На него не поднимают головы. Никогда. Ни в лекарской, ни в архиве, ни...

Он остановился сам, на полном ходу, как останавливаются перед ступенькой, которой не ждали.

— Мастер Гарвен! — не выдержала Тай. — Рраг бы его побрал! Я ещё спросила его как-то: «А это вы убийца?» Он ещё посмотрел на меня так — и сказал: «Нет». А ведь казался приличным человеком...

— Гарвен не убийца. — Айра не подняла глаз от стола.

— Вот и он так сказал! — развела руками Тай.

— Помнишь книгу учёта, Тай? В которой за ночь Дайна стоит рука декана. — Айра выпрямилась. — Это Кеонис. Кеонис Вар.

В архиве стало тихо. Тай замерла со снятой рукавицей в руке — так, словно и рукавица могла звякнуть.

— Я узнал ту руку, — проговорил Верен с несчастьем архивиста, на глазах у которого рушился целый каталог. — Я сказал: рука декана. Я её знаю по деканским отчётам, я их вижу каждую неделю, годовые сшивы, месячные ведомости... — Он поглядел на собственные ладони. — А кто пишет деканские отчёты? Их пишет тот, кто носит деканские бумаги. За начальство расписывается тот, кто при бумагах, это все знают. Это законно. На это просто никто никогда не смотрит. Я узнал руку, которой написано всё, что подписано деканом. Я узнал её правильно. — Он поднял глаза. — Это его рука. Он ею пишет за неё не первый год.

— А проверить было нельзя. — Голос Айра держала сухим: злость у неё была холодная и распределялась по делу. — Сверить руку декана можно только там, где декан расписывается сама, — по ключевой ведомости. А та лежит в деканской канцелярии. Прийти за ней — значит попросить её у той, кого проверяешь. Мы упёрлись в дверь и решили, что за дверью стена. А за дверью сидел тот, кто писал.

— Погодите. — Тай смотрела то на неё, то на Верена. Жар от неё пошёл ощутимей: она грелась изнутри, как всегда, когда не поспевала сердцем за разговором. — Вы это сейчас про кого? Про вежливого? Который кланяется и свёртки таскает? Да он же... — Тай пошарила в словах, и вынулось самое страшное из имевшихся: — он же безобидный.

— Проверен деканом, — повторила Айра. — Скажи это вслух и послушай. Не «чист» — «проверен». Декан проверила его осенью, один раз, и, может, осенью он проверку и выдержал. А с тех пор её ручательство носит по стенам он сам. Вместе с остальными её бумагами. — Она посмотрела на стол, где под зелёной лампой лежали выписки Верена. — Мы вычеркнули его первым. Одной чертой, по линейке. Никто в этих стенах не вычёркивал себя из чужих подозрений так чисто.

Верен взял перо. Подержал. И вписал в свой лист имя — тем же аккуратным движением, каким когда-то вычёркивал, только теперь черта шла не поперёк строки, а под ней. Кеонис Вар. Четвёртый курс. Ассистент декана Виерны.

Написанное, имя выглядело меньше, чем звучало, — и тяжелее. Тай смотрела на горшок, из которого уже не шёл пар, и молчала — а молчащая Тай была зрелищем такой неправильности, что Айра поспешила дальше, по делу, пока тишина не начала весить.

— Это предположение. Товар без пробы. — Она встала. — Проба — даты. Если склянки из города носят ему и если это то, что я думаю, то у кастелянши в журнале записан каждый свёрток. Кастелянша пишет всё. Мне нужен её журнал на четверть часа.

— Идти к ней с расспросами нельзя. — Верен даже привстал. — Она обязана доложить о любом интересе к учёту. Она доложит. Она из таких.

— Кто сказал — с расспросами? — Айра уже брала со скамьи куртку. — Журнал лежит на конторке. Лекарская открыта, у них раненый. Зайти туда может всякий, а спрашивать зачем там не принято. Ты идёшь со мной. У тебя казённое лицо и врождённая любовь к графам — займёшь её разговором про учёт. Она тебя почует издалека и полюбит, как родню.

— А я? — Тай приподнялась.

— А ты сегодня уже отсидела там своё. Второй раз за вечер тебя запишут в приметы. — Айра застегнула крючки и добавила без перехода, буднично: — Иди спать. К себе не ходи, ложись у меня, там натоплено. Если я приду поздно — не жди.

Надеюсь, кот тебя не раздавит.

Тай забрала горшок — но прежде сняла с его крышки горбушку и сыр и выложила их на чистый лист, по здешнему порядку: не еда в архиве, а еда на бумаге.

— Вам до утра сидеть. А твой ужин я посторожу. От себя. Это будет трудная ночь.

Лекарская в десятом часу жила вполголоса. За дверью палаты было тихо — Серак наконец спал: редкий час, когда он ни с чем не спорил. Пахло спиртом, сушёным сбором и свечным салом. У конторки под жестяным колпаком горела свеча, и в её кругу сидела кастелянша — прямая, немолодая, с лицом человека, который давно ждал, что мир начнёт вести себя по правилам, и не дождался, но ждать не перестал.

Она дописывала строку. Судя по тому, как она это делала, строка была итоговая за день, и день не имел шансов закрыться, пока в нём не сойдётся всё.

Верен подошёл к конторке и сделал то, что умел лучше всех в академии: посмотрел на чужой журнал с искренним, неподдельным восхищением.

— Прошу простить, что поздно. Архив, зимняя сверка хозяйственных описей. — Он предъявил бумагу — настоящую, разумеется: нужная сверка у Верена находилась всегда. — Мне назвали лекарскую образцовой по учёту, и я обязан был увидеть сам.

Кастелянша подняла на него глаза. Что-то в её лице дрогнуло — не теплота ещё, но готовность рассмотреть вопрос о теплоте.

— Учёт как учёт, — отозвалась она голосом, каким скромничают о единственном деле своей жизни. — Порядок держу. До меня тут писали через день и вполруки. Бездари ленивые. Теперь пишется всё.

— Я слышал, вы и погоду вносите.

— Вношу. — Она повернула журнал к нему, на палец, не выпуская из-под ладони. — Сырость. От сырости половина расхода: бинт тянет влагу, сбор тянет влагу. Как не вносить, если от неё убыток?

— Это, — произнёс Верен с чувством, — самое разумное, что я слышал о погоде за всё время обучения здесь.

Кастелянша выдвинула ящик и достала прошлогодний журнал — показать, как было до неё. Верен принял его двумя руками, раскрыл — и замер: на всю осень в прошлогоднем нашлось четыре записи, и одна из них состояла из слова «прочее».

— Тут написано «прочее», — выговорил он. — Одним словом. За три месяца.

— Вот так и жили, — подтвердила кастелянша.

Дальше их было не остановить. Верен ахал в правильных местах и в самых правильных переспрашивал, слово «графа» звучало в разговоре чаще, чем в ином уставе, — и Айра, тихо стоявшая при этой встрече двух родных душ, шагнула к конторке, где остался лежать раскрытый журнал. Текущий.

Читать чужие книги вверх ногами она выучилась раньше, чем просто читать: у скупщика на прилавке всегда лежала долговая тетрадь, а стоять доводилось напротив. Теперь она наклонила голову, самую малость, как разглядывают картинку, и пошла глазами по графам снизу вверх.

Сегодняшнее число. «Принято по накладной из города: состав укрепляющий, склянки две, доза полная. Клеймо поставщика — М. К. Выдано под роспись: ассистенту деканской канцелярии». Роспись — две буквы одной петлёй, сухой хвост за край графы.

Она уже видела эту петлю. В книге нижнего зала, над старательной строкой Юста. Тогда они прочли её как руку декана — и были правы так, как бывает права бумага: по форме.

Выше, за несколько листов, посреди чужих бинтов и сборов, стояла такая же строка. И ещё одна — дальше, глубже, у самого начала зимы. Переворачивать она не могла — журнал лежал под ладонью хозяйки, — но ей и не требовалось: даты стояли в своей графе, крупно, по-хозяйски, и все три легли ей в память с одного взгляда, как ложится в ладонь чужая монета.

— ...а орехового масла я не держу вовсе, — говорила тем временем кастелянша, и в голосе у неё было столько твёрдости, будто речь шла о вере. — Портится. Пишут «годно до весны» — врут. Всё, что пишут на склянках, надо делить надвое.