В семь, минута в минуту, она стукнула в знакомую дверь.

Кабинет стоял вечерний: лампы вполсилы, окна синие, ректор за столом — и стопка бумаг слева от него за день не убыла, а подросла, из чего следовало, что человек, закрывший вчера её сессию за один день, сегодня расплачивался за это чужими днями.

— Адептка. — Он отложил перо. — Пункт сорок третий. Слушаю: с чем пришли?

— С отчётом за день. — Айра положила папку на край стола и выровняла тесьму. — Возвращаю. Ваш список я знаю. Теперь по дню. В очереди на письменное испытание спали стоя, по трое, сменами. Один так и сдал — не просыпаясь. На кухне Марга обнаружила семейство сферических мышей. Смею предположить, мыши обычные — просто наелись чего-то зачарованного в архиве. И по коридорам ходит призрак голого старика, отчитывает встречных за неподобающий внешний вид. Меня отчитал дважды. Это, собственно, весь улов. День был честный и бедный.

Он выслушал это, не меняясь в лице, как принимают сдачу, которую уже пересчитали.

— Спящего засчитаем: сдал же. Мышей — архиву, зачарованное их. Старика не трогайте: он единственный, кто следит здесь за формой одежды. — Он подвинул папку обратно к ней, не открывая. — Оставьте у себя. У меня второй экземпляр. У меня всегда второй экземпляр.

— Кто бы сомневался.

— Теперь моя часть. — Он взял со стопки верхний лист, посмотрел в него и отложил, не зачитывая: похоже, всё нужное он и так помнил, а лист брал для порядка, как берут вилку к обеду, который съели бы и руками. — То, что я счёл нужным вам знать, на сегодня одно. Куратор Валь-Т затребовал ваше личное дело. Полностью, с приложениями.

Холодок у неё по спине прошёл штатный, рабочий — из тех, что не отменяют ужина.

— И вы дали?

— Выдал сегодня утром. Отказывать не было оснований, а основания, которых нет, я не изобретаю: это его законное право. — Паузу он взял короткую, заготовленную, уже знакомую ей. — Читать там нечего. Я проверял. Ваше дело — самое скучное дело первого курса: ни взысканий, ни жалоб, ни примет. Скука в бумагах — большая редкость, адептка. Её обычно делают руками.

Он знал цену её бумагам, она — его. Торговля на сегодня, судя по всему, была окончена: обмен вышел медяк на медяк, но лавки, как им и положено, открылись обе, и обе в срок.

— До завтра, адептка. В семь.

— До завтра, ректор.

Уже в дверях её догнало — тем же голосом, каким он выдавал ей расписание:

— Завтра приходите с бо́льшим.

Вы даже не представляете, ректор, как я постараюсь.

Штаб собирался в архиве, в дальней нише за стеллажами, — так повелось с начала зимы, когда мастерскую как сборное место пришлось списать: слишком многие про неё знали. Архив вечерами пуст, а Верен в нём — в своём праве в любой час.

Ниша без Серака стояла как остановленные часы. У конца стола, спиной к полкам, было его место: он приходил сюда с какой-нибудь железкой из мастерской и, пока штаб думал вслух, молча подтягивал в ней ослабшие винтики. Третий вечер угол пустовал. Бумаг туда не клали — даже теперь. Масло в лампе под зелёным колпаком горело казённое. Выжигали его быстрее, чем архив выдавал, и разницу Верен наутро тихо восполнял из своих.

Сегодня колпак был сдвинут, чтобы света хватало на весь стол. Верен разложил свои выписки и бумаги из ректорской папки и сводил их — читал строку у себя, находил её же у стражи, ставил над обеими крохотную птичку и был при этом совершенно счастлив. Счастье вышло глухое: Айра дважды окликнула его, прежде чем он услышал.

— Простите. — Он поднял голову, сияя всей своей серо-зелёной честностью. — Это очень хорошая папка. Знаете, что в ней лучшее? В ней всё совпадает с тем, что есть у меня. Понимаете? Два разных учёта, никто ни у кого не списывал — и всё сходится. Так почти не бывает. Это как встретить второго человека, который помнит тот же сон.

— Совпадает — и ничего не даёт.

— Совпадает и ничего не даёт, — согласился Верен с прежним сиянием. — Но согласитесь: просто удивительно!

Спорить Айра не стала: себе дороже, о красоте учёта у Верена на всякое возражение находился каталог.

Тай явилась в девятом часу — с холода, с горшком в руках, распространяя вокруг себя жар, запах лекарской и чувство глубокого возмущения. Возмущение она внесла первым, ещё от двери:

— Всё. Меня выставили. Совсем. — Она поставила горшок на стол, подвинула его к Айре — «твой, со столовой, пока не разобрали» — и стянула рукавицы, хлопнув ими о колено. — Лекарь сказал, что от моих посещений у больного делается пульс. Что у него на это отвар, а на меня отвара нет. Что приходить мне теперь можно через день и по чётным. А Серак — вы не поверите — Серак взял и согласился! Шёпотом! Он теперь со всеми соглашается шёпотом, ему спорить нельзя, так он, наоборот, поддакивает, и лекарь говорит, что это ещё хуже.

— Поел хоть?

— Поел. — Тай села, понемногу остывая. — Отвар у них, кстати, ничего. Мне налили за то, что я тихо сидела целых четверть часа. Такого у них, сказали, ещё не бывало. У них там теперь всё считается и всё пишется, кастелянша эта новая развела учёт похлеще нашего Верена — та вообще, по-моему, не моргает, чтоб не пропустить чего. Пока я сидела, она ассистенту деканскому свёрток выдавала, так и то — с росписью. Свёрток размером с ладонь, а росписей на него, как на приданое.

Айра сидела и слушала это вполуха, как слушают домашний шум. На «свёртке» ухо у неё поднялось само, без приказа.

— Какому ассистенту?

— Деканскому. Ну этому, вежливому, который у Виерны бумаги носит. — Тай пошевелила пальцами, подбирая. — Он ещё кланяется так, знаешь, словно поклон у него один, парадный, и он его от пыли бережёт. Пришёл, расписался не глядя, свёрток под плащ — и нет его. Меня заметил, кивнул даже. Вежливый. Меня теперь вообще вся лекарская знает, я там лицо примелькавшееся.

— Свёрток какой?

— Обыкновенный. Серый, перевязанный. — Тай пожала плечами. — Звякнул, когда брал. Склянки, наверное. Лекарства какие-нибудь. Его при мне посыльный привёз, городской, — кастелянша с накладной сверялась дольше, чем сам посыльный у неё простоял.

— Под плащ, говоришь.

— Под плащ. — Тай уже теряла к свёртку интерес: свёрток не спорил шёпотом и пульса не делал. — А что?

Айра ответила не сразу. На дальней полке у неё в голове, там, где лежало несходящееся, что-то тихо тронулось с места — так в пустой комнате оседает половица, и ты ещё не знаешь, шаг это или дерево дышит.

Лекарская. Третий раз за день это слово подворачивалось ей под руку. Утром — в бумагах: вещи Дайна под опись в лекарскую, вещи Кельва под опись в лекарскую. Теперь вот — свёрток. Всё ценное в этом хозяйстве стаскивали в одно место, и в это же место, выходило, кому-то возили склянки из города.

— Верен. — Она подтянула к себе табурет и села напротив. — Считай, что у меня вопрос по твоей части. Кто в этих стенах умеет вязать большой морок? Ты осенью перечислял. Перечисли ещё раз.

Верен снял очки, что означало высшую степень внимания.

— По допускам таких пятеро, — перечислил он без единой бумажки, наизусть, как собственное имя. — Декан Виерна. Мастер Гарвен. Лаборант Унн. Лирна с четвёртого курса. И ассистент Кеонис. Мы их разбирали. Гарвен в ночь Кельва принимал зачёты. Унна мы... — он запнулся, подбирая слово, — уточнили. Лирну вы велели отложить. Декана я вычеркнуть не смог, у меня рука не поднялась, я поставил знак вопроса. А Кеониса мы вычеркнули первым, ещё до всех: проверен деканом, при мастерской неотлучно, все вечера в описях.

— Все вечера в описях, — повторила Айра.

Полка у неё в голове поехала уже вся, целиком, и остановить её было нельзя, да она и не пробовала.

— Теперь смотри с другого конца. Из этих пятерых — кто вхож в лекарскую? Не «может зайти», а вхож: ходит, когда хочет, и никто не поднимает головы.

Верен открыл рот. Закрыл. Надел очки — медленно, обеими руками, как надевают то, что боятся разбить.

— Декан — нет, — начал он тихо. — Деканы в лекарскую не ходят, к деканам лекарь сам идёт. Мастер Гарвен — нет.