А потом Адалис наклонилась — самую малость, настолько, насколько наклоняются в этой фигуре, — и заговорила другим голосом. Тем, каким говорят по делу и один раз.

— Одна вещь, адептка. Возьмите даром, мне не жалко.

— Слушаю.

— Когда он скажет вам что-то не для зала, — Адалис не назвала, кто «он», и не посмотрела в ту сторону, — не отвечайте телом.

Айра не сбилась с шага. Это стоило ей всего, что у неё было.

— Не понимаю.

— Понимаете. — Голос у Адалис не дрогнул. — Мужчины в этой зале не видят ничего. Женщины видят всё. Половина из них смотрит именно на это, и не по злобе, а от скуки: им тут больше не на что смотреть.

Фигура пошла к развороту.

— Лицо у вас хорошее. Держите его и дальше. А тело врёт. Оно всегда врёт первым, и на него смотрят раньше, чем на лицо.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что мне двадцать пять и меня этому учили двенадцать лет. — Разворот. — А вас никто не учил, и мне почему-то не хочется смотреть, как вы будете учиться сами.

Круг сменился.

Адалис отступила на положенный шаг, наклонила голову — вежливо, безупречно, как всё, что она делала, — и ушла к следующей паре.

Айра осталась в круге.

И следующим был он.

Она уронила перчатку.

Не нарочно — вот что было хуже всего. Она стягивала правую, потому что перчатка была велика и на развороте поехала, и в тот момент, когда фигура развернула её лицом к нему, вещь просто выскользнула из пальцев и легла на паркет между ними.

Он наклонился первым.

Поднял, выпрямился и подал ей — на раскрытой ладони, как подают, а не как возвращают.

Айра взяла перчатку двумя пальцами, за самый край, не коснувшись ладони.

Она сделала это раньше, чем подумала. Так она брала всё и у всех — три года, каждый день, у скупщиков, у лавочников, у стражи: чужая рука рядом с твоей — это всегда чужая рука рядом с твоей.

Выучка, не осторожность.

— Благодарю.

— Она вам велика, — сказал ректор.

— Она мне одолжена.

— Тогда берегите. — Пауза перед словом была на месте, отмеренная, знакомая до последнего волоска. — Одолженные вещи возвращают в лучшем виде, чем брали. Это не устав, это приличия.

— Я слышала.

— Слышали. — Он подал руку. — Танцуете?

Ну вот и всё. Приличные люди на балах танцуют.

Она натянула перчатку обратно — не спеша, палец за пальцем, потому что это была единственная отсрочка, какую ей сегодня выдали, — и вложила ладонь в его ладонь.

Перчатка Ним лежала между ними — тонкая, чужая, ещё тёплая.

И мир выключили.

Не так, как выключал его дар: там всё уходило за стекло, стыло и умирало. Здесь не ушло ничего. Зала осталась на месте — свет, гул, триста человек, музыка, которая шла своим ходом.

Просто в затылке стало тихо.

Эхо, которое поселилось там осенью, после экзамена, и с тех пор не съезжало, — то самое, которое она перестала замечать, как перестают замечать течь в крыше, — умолкло. Разом, целиком, будто с неё сняли обруч, который она носила так долго, что срослась.

Она уже знала, как это бывает. Ей однажды показали — на серой крышке короба, на один вдох, в подвале, где не должно было быть ни одного человека.

Тогда она узнала, что тишина бывает.

Сейчас она узнала другое: оказывается, всё это время она по ней скучала.

Айра держала лицо.

Держала так, как не держала никогда в жизни: ни у стойки, ни под кольцом с камнем, повёрнутым к ладони, ни над мёртвым телом в холодной комнате. Ни один мускул. Шаг в шаг, фигура в фигуру, глаза чуть в сторону, как положено.

А заодно успела заметить, что у него тоже дрогнуло.

Не рука — вдох. Он вдохнул чуть глубже, чем требует танец, и на этом всё.

Ага. Значит, не только у меня.

Первую фигуру они прошли молча.

— Вы считаете шаги, — сказал он.

— Считаю.

— Зачем?

— Затем, что если я перестану считать, я начну думать. — Она повернулась под его рукой. — А думать я сегодня не собиралась.

— Разумно. — Пауза. — Я тоже не собирался.

— И как?

— Дурно, — сказал ректор. — Я думаю с шести утра.

Разворот.

Айра шла и чувствовала под ладонью его ладонь через тонкую чужую перчатку, и в затылке у неё стояла тишина, и это было единственное, чего она не могла себе объяснить и не собиралась.

Она вела счёт другому.

Семь строк оставалось в журнале — она пересчитала их вчера на лестнице. Потом сессия кончится, и подписанная бумага, которая сейчас лежит у него в столе слева, там, где отложенное, а не отменённое, вступит в силу. Подвода в шесть утра. Три дня пути на север. Почта раз в месяц, летом.

Он считал те же дни. Вслух. Ей.

«Он не мне напоминает. Он себе.»

Она подумала, что это надо бы проверить.

— Вопрос, — сказала она.

— Задавайте.

— А когда подпишете — вы придёте на подводу?

Пауза.

Айра знала все его паузы. Она изучала их с осени, как изучают чужой замок. Отмеренная — в такт, та самая, с которой снимают с полки заготовленное. Короткая — когда заготовки нет и он берёт что придётся.

И третья, которой не бывало ни разу.

Эта была третья.

Она длилась дольше фигуры. Она длилась дольше, чем длится молчание, за которым ещё что-то стоит. Он вёл её через разворот, и через второй, и рука его на её лопатке не изменила ни давления, ни места, — а сказать он ничего не мог.

Айра смотрела ему в подбородок, потому что выше смотреть было нельзя, и слушала свой собственный, совершенно ровный пульс — и вот тут её и накрыло.

Она хотела, чтобы он пришёл.

Не «надо, чтобы». Не «полезно, если». Хотела — просто и глупо, как хотят горячего в мороз, и никакого другого имени у этого не было.

Прекрасно. Запиши себе в счёт и живи дальше.

— Приду, — сказал он.

Одно слово. Без пауз, без заготовки, без всего, чем он обкладывал каждое своё слово с осени.

— В шесть утра холодно.

— Я знаю, — сказал ректор. — Я читал предписание. Я его писал.

Фигура пошла на разворот, и на этом развороте он наклонился ближе, чем требовалось, — на палец, не больше, — настолько, чтобы слова дошли и не ушли дальше.

— Адептка. То, что я сейчас скажу, — не для зала.

Айра успела подумать только одно, и оно было совершенно не к месту: у неё в ушах прозвучал скучающий голос, объясняющий, что тело врёт первым.

— Слушаю.

— Мы ошибались в сроках, — сказал он. — Он не ждёт. Он здесь и он близко — сегодня, в этой зале.

Рука на её лопатке не сдвинулась ни на волос.

— Сегодня не оставайтесь одна. — Пауза. — Ни на минуту. Прошу вас.

Айра держала лицо.

Лицо она держала прекрасно. Лицо у неё было безупречное, скучное, то самое, которое хвалила Адалис Кер четверть часа назад, — и никакого отношения к делу оно уже не имело.

Потому что рука её сама, без спроса, сжалась на его плече.

Один раз, коротко, всей ладонью, сквозь тонкую штопаную перчатку.

Она поймала это мгновенно и отпустила мгновенно, и со стороны это не могло значить ничего, кроме того, что адептка первого курса на третьей фигуре чуть не сбилась с шага.

Он не сбился.

Он только чуть повернул голову — так, будто собирался что-то сказать, и не сказал.

Музыка шла. Круг шёл. Огоньки под потолком дышали, и звёзды над танцующими стояли большие, ненастоящие и очень красивые.

Они дотанцевали до конца.

Конца бала никто не объявлял. Его объявила стужа.

Огоньки притухли разом, как прикрученные одной рукой. Морозом потянуло не от окон — от лестницы: вниз, в залу, не касаясь ступеней, сходила Хладная Графиня. Слуга со светильником шёл впереди, девочки — по обе руки от неё.

— Хозяйка, — прошелестело по зале, и зала сделала шаг назад.

Графиня вышла в танцевальный круг — туда, где весь вечер было не протолкнуться и где теперь не осталось никого, — встала под самой люстрой и запела.

Говорила она всегда — как сквозняк под дверью.

Пела она не так.