Ним ждала у третьей колонны, там, где договаривались, и стояла так, как стоят люди, которые пришли на четверть часа раньше и не признаются в этом.

— Играют наш.

— Который наш?

— Тот, который мы учили. — Ним посмотрела на неё снизу вверх. — Я три вечера считала такты, чтобы его узнать. Он третий по счёту.

Айра посмотрела на круг под люстрой.

Круг был полон. Там танцевали старшие курсы, гости из тех, что сошли с галереи, чей-то преподавательский состав. Триста человек стояли вокруг и смотрели.

— Там людно.

— Там всегда людно, — согласилась Ним. — Поэтому и не видно, кто как танцует.

Логика была железная, как у Ним и полагалось.

Они вышли в круг.

Первые такты Айра ничего не соображала: слишком много света, слишком близко чужие плечи, и пол под ногами был не тот, что в тупичке у кладовой, — паркет, скользкий, чужой.

— Локоть, — сказала Ним.

Айра нашла локоть.

— Не смотри вниз.

— Там мои ноги.

— Они на месте.

Ним вела.

Она вела так же, как делала всё остальное, — точно, без лишнего и совершенно уверенно, и от её ладони на лопатке шло то же, что три вечера подряд шло в тупичке: пол будет там, куда Ним поставит ногу.

И она не считала вслух.

Айра поймала это на третьей фигуре и потом уже не могла разучиться слышать. Ним не шевелила губами. Ним не отбивала первый такт. Ним, которая пересчитывала людей в очередях, заначки, жетоны и чужие мысли, — три минуты подряд не считала ничего.

Три зимы её этому учили. За три минуты она израсходовала их все, и было видно, что не жалеет.

Круг шёл. Свет от огоньков лежал тёплыми пятнами. Где-то за спиной шумела вся зала, и никому там не было ни малейшего дела до неё с Ним, и это оказалось лучшей частью.

— Ты не считаешь, — сказала Айра.

— Я танцую.

— Это заметно.

— Это и есть смысл, — сказала Ним.

На последней фигуре Айра всё-таки задела её ногу — в четвёртый раз за четыре дня. Ним не сказала ничего, довела до конца и остановилась там, где полагалось, — на своём месте, будто отмерила его лентой.

— Спасибо, — сказала она.

— Тебе спасибо.

— Мне не за что.

— Ним. — Айра посмотрела на неё. — Мне девятнадцать лет. Меня сегодня первый раз в жизни пригласили танцевать.

Ним подумала над этим со всей серьёзностью, с какой думала над всем.

— Значит, я успела первой, — сказала она наконец и пошла к колоннам.

На третьем шаге у неё зашевелились губы.

Айра постояла ещё в круге.

Триста человек в этой зале, и почти каждого сегодня кто-нибудь пригласил.

А меня — девочка со своей ложкой. Из трёхсот, если разобраться, у меня самый честный.

Подавальщика она заметила потому, что он подошёл не с той стороны.

Подносы в этой зале ходили по кругу, вдоль стен, против часовой стрелки — это она срисовала в первые полчаса, как срисовывала всякое движение во всяком месте, где оказывалась. Все шли одинаково. Этот пошёл поперёк.

Молодой парень в казённой чёрной паре, с подносом на левой руке — обычный: таких по списку распорядителя сегодня ходило четырнадцать. Он остановился перед ней, чуть наклонился и подставил поднос.

Айра взяла стакан правой рукой.

А левую он придержал.

Не схватил — придержал: тремя пальцами под запястье, снизу, коротко, тем движением, каким помогают удержать равновесие, если человек оступился. Со стороны это было именно так и никак иначе быть не могло.

— Один стул, — сказал он негромко. — Завтра.

И пошёл дальше — поперёк круга, тем же неправильным путём, между двумя разговаривающими, за колонну.

Айра повернула голову.

За колонной стояли двое старших с Архива и обсуждали, кто сегодня чей воротничок узнал. Подавальщика за колонной не было. Не было его и дальше, у чайного стола, куда ему полагалось идти следующим, и у восточной стены, где стоял Серак и не пропускал никого.

Она подошла к Сераку. Он мотал свою бечёвку.

— Через тебя сейчас никто не прошёл?

— Прошли трое. — Он не поднял головы. — Двое с кухни, один с пустым подносом.

— Молодой, в чёрном?

Серак домотал и наконец посмотрел на неё.

— С подносом был пожилой. Хромает. Я его весь вечер вижу.

Ну конечно.

Айра вернулась к своей колонне и только там посмотрела на левую руку.

На белой перчатке Ним, у самого запястья, там, где легли три пальца, осталась серая пыль.

Немного, на два ногтя. На белом она была видна отчётливо и не была видна никому.

Айра держала руку опущенной и не стряхивала.

Один стул. Завтра.

Три слова, из которых понятны были два, и оба ничего не объясняли.

Один стул. Ну прекрасно. Целый один стул. Главное, что не два стула. Один. Я попала в какой-то дурацкий клуб загадки-без-разгадок и мне тут совсем не нравится.

Стряхивать золу она не стала. Собственную улику не стряхивают, даже если, кроме тебя, её никто не видит.

Тройной круг объявили в одиннадцатом часу.

Это был длинный танец, с переменой пар, и в академии его не любили за то, что в нём нельзя отсидеться: круг шёл, пары менялись, и танцевали в итоге со всеми, с кем не собирались. А кто не выходил сам, того выводили — на каждой перемене крайние втягивали в круг ближайших из стоящих, и отказываться было не положено: на том тройной и стоял. Говорили, что в прошлом году двое из Архива пытались улизнуть, так их потом сам Брек отловил и наложил на них такие чары, такие чары... тут обычно люди выдумывали всякие глупости, которые Айра не слушала.

Благо сегодня всё вроде бы шло спокойно.

Первым в круг вышел ректор.

Айра знала, как он ходит, и по этому знанию видела то, чего не видел никто: он вышел точно на счёт, как выходят на работу. Мантии на нём сегодня не было — тёмный сюртук без единого знака дома, застёгнутый на всё. Адалис Кер положила руку ему на предплечье, и они пошли первым кругом, и зала посмотрела на них столько, сколько положено смотреть на то, о чём и так все давно договорились.

Они танцевали безупречно.

Айра стояла у колонны, смотрела и разбирала это по частям, потому что разбирать по частям было единственным, что у неё сейчас работало.

Расстояние между ними держалось всё время одно и то же. Ни разу не сбилось — ни на повороте, ни на смене. Он вёл её и не смотрел на неё. Она держала лицо и не смотрела на него. Двое очень хорошо воспитанных людей исполняли танец так, как исполняют обязательство перед третьими лицами.

Красиво. Как выкладка в дорогой лавке: всё одного мастера, всё сочетается, цена не написана.

Мысль была старая, из-под ворот, и однажды она в неё уже пряталась.

Второй раз не сработало.

Слева, между рёбер, кольнуло — горячо и коротко, без всякого предупреждения, — и к её дару это не имело ни малейшего отношения. Она знала точно, потому что дар свой знала: он холодил пальцы и давил за глазами. Это было другое, ниже и глупее, и разрешения оно не спрашивало.

Айра постояла с этим столько, сколько нужно, чтобы обозвать это про себя как следует, отвернулась к чайному столу и взяла стакан, который был ей не нужен.

Круг сменился.

Она не поняла, как это вышло, — просто фигура развернулась, и Адалис Кер оказалась перед ней, и рука в тонкой перчатке легла ей на лопатку.

— Вы танцуете лучше, чем я думала, — сказала Адалис.

— Меня учили три дня.

— Меня — двенадцать лет. Разница не так велика, как хотелось бы моей матери.

Вела она свободно и легко, и вести её было незачем: она сама вела всё, к чему прикасалась.

— Вам скучно? — спросила Айра.

— Мне всегда скучно, адептка. Это не жалоба, это устройство. — Поворот. — Вы весь вечер стоите у колонны и смотрите. Скажите, вы кого-то ищете или от кого-то прячетесь?

— Считаю.

— Что считаете?

— Всё.

— Похвальное занятие. Я в вашем возрасте считала приданое. Оказалось, зря.

Поворот. Ещё поворот. Медные волосы в свете огоньков были почти рыжие.