Под Звенигородом, в старом, разрушенном бункере, я, через группу ликвидаторов, провёл ритуал. Не по человеческим гримуарам — по принципам, которые помнил я, Маркелий А'Стар, из иных миров, где магия была частью физики, а реальность — пластичной глиной.

Я использовал саму негативную, тёмную энергетику того места, её голод, её энтропию, как кислоту. Я направил её по тончайшему каналу, словно луч, в ближайший периферийный узел «Шестёрки» в Поволжье. Тёмная энергия Урочища встретилась с упорядоченным лиловым сиянием узла — и они взаимоуничтожились в тихом, беззвучном коллапсе пространства.

Текли минуты, часы, дни… А я продолжал выжигать заразу, не прекращая бой ни на секунду…

Сквозь миллиарды каналов восприятия я видел сеть «Шестёрки».

И, честно говоря, она была прекрасна в своём ужасе. Идеальная, геометричная, но… Безжизненная. Шесть основных потоков сознания, сплетённых в кольцо, а от них тянулись бесчисленные ответвления к узлам, к тварям, к заражённым зонам — и распылялись всё дальше и дальше!

Они выстроили прекрасную структуру… Просто чуть не успели…

Я пошёл от малого к большому, и сначала атаковал периферию. Каждое соприкосновение с незаражённой волей, каждое использование аномальной энергии, каждый точный выстрел солдата…

Всё это было не просто тактической победой — это было данными. Бесценными петабайтами данных о том, как «Шестёрка» реагирует, адаптируется, мыслит.

И я, с моей божественной, чужеродной для этого мира логикой, окончательно проснувшейся сейчас, эти данные анализировал. Я искал не силовое решение, а сбой.

Ведь идеальную систему можно сломать, только доказав, что её идеальность — иллюзия.

И я нашёл этот сбой — в ритме. В том самом пульсе, что исходил из Тарима. В синхронизации. «Шестёрке» для управления нужна была абсолютная синхронизация всех узлов, как часовому механизму.

А я начал вносить диссонанс. Через контролируемых мной людей создавал микроскопические, локальные всплески хаоса. Звуковые волны на резонансных частотах в Берлине, нарушавшие «сон разума». Геомагнитные искажения в Загросе, сбивавшие с толку каменных стражей. Пси-импульсы отчаяния и ярости (настоящие, человеческие, лишь усиленные мной) в Гуанчжоу, которые врывались в её бесстрастные сети как вирус безумия.

Система начала давать сбои.

Лиловый свет в некоторых узлах мигал, твари двигались несогласованно, защитные поля дрожали. «Шестёрка» пыталась адаптироваться, перераспределить ресурсы, но я был везде. Я нажимал на все кнопки одновременно, и области заражения отступали, сжимались, сужались…

Созданные «Шестёркой» твари падали замертво, с людей спадала пелена безумия — и они тут же переходили под мой контроль…

Огромные территории планеты очищались, а ведомые мной армии наступали и наступали, давая мне всё больше возможностей для атаки…

И тогда, вычислив мгновение максимальной десинхронизации, я нанёс решающий удар. Через каждый захваченный город, через каждый уцелевший передатчик, через саму энергосферу планеты, я послал во все узлы сети «Шестёрки» очищающий импульс.

На поверхности планеты лиловые кристаллы один за другим тускнели, становясь обычным камнем. Зоны поражения тускнели и распадались, словно туман под мощным ветром. Оставшиеся твари замирали и рассыпались в прах, лишённые управляющего импульса. В энергополе Земли ядовитые лиловые прожилки, словно ртуть, сжимались, изолировались крошечными сферами моей Пустоты и гасли.

Но самое главное происходило в головах. В тех сотнях миллионов, кто ещё был захвачен пси-резонансом, «сном разума» и прочей дрянью, кто стал пассивным ретранслятором. В них всё ещё горели микроскопические узлы сети, точки подключения «Шестёрки».

Я вошёл в каждый такой узел. Аккуратно, с хирургической точностью, доступной лишь сверхсущности, обрабатывающей информацию со скоростью света, выжигал чужое присутствие, чужую волю.

Люди, целыми кварталами стоявшие как статуи в Будапеште и Мюнхене, вдруг начали падать — от изнеможения, от шока, от возвращения в свои тела, которые очень долго не ели и не пили. Они начинали плакать, кричать, кашлять. Они были слабы, на грани гибели — но теперь они были свободны.

Волна очищения прокатилась по всей планете.

Я методично выжигал каждый нервный узел «Шестёрки» в реальности. На поверхности, в недрах, в энергетических пластах, в людях. Везде, где могла дотянуться моя неиссякаемая воля.

Лиловое сияние, заполонившее мир, стало тускнеть, отступать, сжиматься…

И по мере того, как я очищал реальность, я всё яснее чувствовал их — тех, кто был первыми…

Шесть чистых, холодных разумов. Сплетённых в одно целое, но всё ещё различимых. Лишённые теперь всех внешних инструментов, всех присосок и щупалец, распростёртых по планете, они висели в пустоте, в самой сердцевине искажённого пространства Тарима.

Шесть убитых по приказу Салтыкова менталистов…

Основа. Первородная «Шестёрка»…

Всё, что было между нами — армии, аномалии, перестроенная реальность — исчезло. Было сожжено.

Остались только они — и я.

Они не атаковали. Они просто ждали, сдерживаемые мной в невидимых клетках. И от них исходила волна невыразимого ужаса.

Но это был не страх смерти — а страх понимания.

От осознания того, что они натворили.

Лишь уничтожив всё, что шестеро этих несчастных налепили вокруг себя, я дал им возможность стать тем, кем они были — обычными людьми.

Картины хлынули в мой распылённый по планете разум.

Я увидел их жизни, страхи, боли, их намерения после смерти, их принципы и их суть.

Они не хотели зла. Они просто… не до конца понимали, что творят.

И теперь, лишённые всех своих инструментов, всех щупалец, пронзавших реальность, они наконец-то увидели. Увидели горы трупов на Таймыре. Рвы из спрессованной плоти и металла на Кавказе. Тихие, спящие города-гробницы Европы. Агонию переплавляемой биомассы. Отчаяние каждого отдельного человека, чью волю они пытались стереть.

Ужас, исходящий от них, был таким плотным, что едва не разорвал тонкие нити моего собственного, растянутого сознания. Это был ужас грешника, увидевшего бездну своих деяний уже после того, как свершилось непоправимое.

Они были не чудовищами — просто не совладали со своей новой сутью, а потому теперь искренне страдали.

Мой «голос» прозвучал в их сознаниях тихо, без упрёка, без триумфа. Только с бесконечной, ледяной усталостью, которую я теперь знал лучше всего на свете.

— Всё позади.

Им понадобилось мгновение, чтобы обработать эти слова. «Позади»? Как может быть позади то, что они устроили? Цепочка причин и следствий, вины и возмездия, казалось, должна была тянуться в бесконечность…

— Цепь разорвана, — повторил я, — Ваш инструмент сломан. Ваше вмешательство прекращено. Боль, которую вы причинили, останется шрамом на теле планеты, но поток жизни продолжается. Он уже начинает исцелять нанесённые вами раны.

От них хлынула новая волна — смятения, отрицания, а затем… щемящего, невыносимого облегчения. Как у узника, которому наконец-то сняли кандалы, в которых он просидел так долго, что забыл, как это — быть свободным.

Они не хотели больше ничего «упорядочивать».

Они хотели только одного: чтобы всё это кончилось.

— И… — я замялся на короткое мгновение, пытаясь передать им ту гамму эмоций, что испытывал ещё тогда, будучи человеком, — Простите… Простите, что мы с Петром сотворили это с вами. Мне правда очень жаль.

И тогда родился ещё один импульс.

Чистый, простой, лишённый всякой сложности их прежних расчётов.

Благодарность.

Я действовал быстро, без церемоний.

Собрав остатки Пустоты, что когда-то была моим оружием, я придал ей иную форму и мягко, как ветер, окутал каждое из шести светящихся ядер. Они не сопротивлялись. Они жаждали этого.

Шесть огней погасли.

И тогда настала моя очередь.

Миссия была выполнена. «Шестёрка» перестала существовать. Мир, истерзанный, истекающий кровью, но свободный, оставался. Моё дело было закончено…