Они отбили очередную атаку на позиции египтян. На секунду наступило затишье. Эммерих, прислонившись к разбитому бронетранспортёру, поправлял артефакторный напульсник. Он посмотрел на сестру, и в его глазах, обычно холодных, мелькнуло что-то похожее на одобрение. Может, даже на гордость.

— Неплохо ты наловчилась драться, — хрипло бросил он.

Аврора хотела ответить обычной колкостью — но не успела.

Из клубов лилового тумана, что стелились по воде, вырвался веер тончайших, почти невидимых энергетических нитей. Они не были рассчитаны на массовое поражение. Это был снайперский выстрел — но множественный. Десятки нитей, каждая — на отдельную цель, выбранную по неизвестному алгоритму.

Одна из них, быстрая как мысль, прошила воздух и вошла Эммериху в горло, чуть ниже кадыка, и вышла сзади у основания черепа.

Он не упал сразу. Стоял, широко открыв глаза. Рука потянулась к шее, к маленькой, почти аккуратной ранке. Он посмотрел на Аврору с изумлением. Как будто не мог поверить, что всё кончено так… банально.

— Эммерих… — имя брата сорвалось с губ Авроры шепотом.

Он попытался шагнуть к ней, но ноги не послушались. Он начал падать, и Аврора бросилась вперёд, подхватила его, опустилась на землю, держа на коленях. Она зажимала крошечную ранку, но знала, что это бесполезно. Удар был точен. Смертелен — внутри зараза выжигала энергетику её брата вместе с жизнь, и никакой лекарь не мог бы его спасти.

— Глупо… — прошептал Эммерих, и капелька крови выступила у него на губе.

— Молчи, — скомандовала Аврора, но голос её дрогнул, — Молчи, дурак! Держись!

Он смотрел на неё, и его взгляд медленно терял фокус. Его рука слабо сжала её запястье.

— Всё же… лучше… так… чем… иначе… — выдавил он.

Его тело обмякло. Взгляд уставился в никуда. Аврора сидела, прижимая к себе брата, и не плакала.

Она смотрела на приближающийся из тумана новый вал тварей, и в её глазах разгорался холодный, беспощадный огонь.

Огонь мести, который теперь будет гореть до конца. До её конца…

По всем фронтам «Пангеи» прокатилась одна и та же волна: яростное, отчаянное наступление человечества споткнулось, захлебнулось и покатилось назад под сокрушительным, умным и беспощадным контрнаступлением «Шестёрки».

Теперь она не просто защищалась — она демонстрировала своё превосходство. И по дороге к окончательной победе забирала с собой лучших из тех, кто осмелился ей противостоять…

Ярость. Внутри меня не было ничего, кроме ярости.

Ни боли, ни усталости, ни даже горя — всё это сгорело, оставив после себя чистую, отточенную до бритвенной остроты ненависть. Не кипящую, нет.

Замороженную.

Я обрёл друга — после того, как думал, что он исчез навсегда. Я вырвал его из пасти «Шестёрки», — на одно короткое, драгоценное мгновение у меня снова был старый добрый Салтыков.

А потом он снова ушёл — на этот раз, навсегда.

Добровольно бросил себя в мясорубку, чтобы купить мне лишний час…

И дед… и Вальтер…

Мысли не складывались в слова. Они были просто импульсами, белым шумом ненависти, направленной на всё вокруг: на гладкие стены катакомб, на лиловый свет, на это место, на «Шестёрку», которая отнимала у меня всё.

Маскировка? Скрытность? Экономия сил?

Это было для того Марка, который ещё надеялся, который рассчитывал, который вёл сложную игру.

Но того Марка больше не было. Его окончательно и бесповоротно убили там, на мосту — фигурально выражаясь, конечно…

Я вышел из туннеля на поверхность. Если это слово вообще подходило для Тарима. Я стоял на огромной, отполированной до зеркального блеска платформе, под куполом из лилового тумана, что клубился высоко над головой. Вокруг, на многие километры, простирался мёртвый, перестроенный ландшафт Урочища — кристаллические леса, застывшие реки из энергии, башни из сплавленного камня.

И в центре этого кошмара, на вершине искусственной горы, стояло здание.

Храм Ур-Намму.

Но теперь он не был руинами. Его перестроили, усилили, оплели паутиной светящихся жил. Он пульсировал, как чёрное сердце этого нового мира, и из него во все стороны лился сконцентрированный гул и лиловый свет.

Центральный узел, мозг — он здесь. Я это чувствовал…

АИ между мной и этим храмом копошилась жизнь. Твари — не бесформенные тени из подземелий, не заражённые животные, а конструкции. Кристаллические стражи, механизмы из плоти и камня, летающие гексагоны с лиловыми «глазами». Их были сотни, тысячи, десятки тысяч.

Целая армия, созданная для защиты святая святых.

Раньше я бы искал обходной путь. Пробирался бы тенями, взвешивал риски. Сейчас же у меня не было на это ни времени, ни желания.

Я просто оттолкнулся от платформы и полетел. Я больше не сдерживал силу Пустоты, не пытался придать ей форму или направление. Я просто отпустил её. Она вырвалась из меня, как расширяющаяся сфера, податливая, и услужливо повинующаяся моей воле.

Забавно…

Чтобы обрести контроль, было нужно его потерять…

Я нёсся вперёх, и всё, чего касалась растущая сфера моего бешенства, просто… прекращало существовать. Кристаллические стражи, оказавшиеся на пути, рассыпались в мелкую пыль, не успев даже повернуть головы. Летающие гексагоны гасли, как перегоревшие лампочки, и падали, разбиваясь о зеркальную землю.

Я не атаковал их.

Я просто утверждал факт: на моём пути ничего не должно существовать…

Это было чудовищно расточительно. Я чувствовал, как с каждым метром, с каждым уничтоженным врагом во мне что-то тает, истощается. Но я не останавливался. Я мчался к храму по прочерченной в самой реальности дороге из тишины и праха.

Всё было расчитано — мне хватит сил, чтобы вонзиться в сердце этой дряни. А то, что будет потом…

Будет потом.

Охрана Храма попыталась ответить. С нескольких башен ударили сгустки сконцентрированной энергии. Лиловые лучи, способные испарить танк, пересекали пространство и входили в мою сферу. И гасли — бесследно. Они не взрывались, не отражались — просто переставали быть энергией, рассыпаясь на безвредные фотоны, которые тут же поглощались Пустотой.

Врата Храма были огромными, из чёрного, похожего на обсидиан материала, испещрённого мерцающими рунами.

Я не стал замедляться перед ними — лишь сжал в кулак силу Пустоты, сформировав длинный, узкий клин, сконцентрировал в нём всю свою ярость, всю боль от потерь — и выстрелил им вперёд.

Невесомый клин вонзился в место стыка врат, и они рассыпались, превратившись в облако чёрной пыли, которое тут же развеялось.

Я влетел в зияющий проём.

Внутри бушевал свет. Центральный зал храма был гигантским цилиндром, от пола до самого купола в центре которого висел… Сгусток.

Абстракция, которая напоминала нервный узел, сплетённый из молний, света и вращающихся математических формул, которые можно было видеть невооружённым глазом.

От него во все стороны, в стены, в пол, в сам воздух, тянулись нити чистого сознания. Это и был «центральный узел» — место, где мысль становилась реальностью.

Где воля «Шестёрки» материализовалась.

Здесь не было охраны…

Я приземлился на пол, и сфера Пустоты вокруг меня схлопнулась с тихим звуком. Я стоял, глядя на пульсирующий узел, чувствуя, как его присутствие давит на моё сознание, пытается найти в нём трещину, заразить, переработать.

Оно уже знало меня.

Боялось меня.

И концентрировало всё, чтобы остановить.

Не сегодня…

Я поднял руки к узлу и прошептал:

— Простите…

А потом — впился в мешанину из света и энергии своей сутью Пожирателя, и послал сквозь Пустоту импульс, направленный на всех тех, кто был нужен мне для уничтожения «Шестёрки» — правители «Пангеи», сильнейшие архимаги…

Все, кто должны были стать катализатором…

Их сила, их магия, их горящие Искры — всё, что делало их сверхлюдьми, правителями — хлынуло в меня через Пустоту.