Она играла для себя. Тихий, сбивчивый, на грани диссонанса рифф. Не песню, а настроение. Ярость, отчаяние, надежда. Каждая нота была сгустком её воли, её личной магией, не подчиняющейся ничьим правилам, кроме её собственных.

Дверь в отсек открылась. Вошёл уставший офицер с планшетом, на экране которого прыгали искажённые помехами карты.

— Госпожа Лисицына, — отрывисто произнёс он, — Мы приближаемся к сектору «Дельта-Четыре». У них там… эхо. Пси-резонансное, глушит все каналы. Наши теряют связь, начинается разброд. Можете что-то сделать? Хоть что-то!

Аня кивнула закрыла глаза и ударила по струнам.

На этот раз звук родился внутри неё и вырвался наружу немым вихрем. Он не был слышим ушами. Это был чистый импульс, сформулированный на языке её души. Он пошёл сквозь корпус АВИ, сквозь воздух, и расходясь широкой воронкой, направился к земле.

Аня вложила в этот импульс всё, что у неё было: воспоминание о годах в «Аркануме», тусовки в клубе, любовь к Арсу, горечь потерь, ярость за разрушенный мир и тот самый огонёк, который Марк когда-то в ней разжёг — огонёк бунта против любой тирании.

Играя, она чувствовала, как по её лицу текут слёзы — настолько сильными были эмоции, которые она передавала своей звуковой магией. Но её пальцы не останавливались ни на секунду…

А внизу, на улицах Берлина, где шёл непрекращающийся бой, тысячи людей вдруг поняли, что им не страшны нашёптывания «Шестёрки», что у них появилась воля к жизни, в победе — и что они МОГУТ победить!

Подземные пути, ведущие к Таримскому Урочищу.

Я шёл быстро, почти бежал.

Моя «завеса» из Пустоты была натянута вокруг как вторая кожа — тончайшая, трепещущая мембрана, делающая меня призраком для любой активной сенсорики. Она скрывала меня от физического мира, и убеждала любую энергетику в моём несуществовании.

Стены подземелий изменились. Раньше они были грубо вырубленным камнем, пронизанным мерцающими, больными жилами энергии Урочища. Теперь они казались… отполированными и полупрозрачными.

А ещё они были гладкими, как стекло, и холодными. Сквозь их полупрозрачную толщу виднелись смутные тени — окаменевшие, искажённые образы тварей Ур-Намму, навеки застывшие в моменте распада. Вечный памятник моей первой большой победе в этом мире.

И первому крупному провалу — ведь я не смог закрыть эту брешь до конца…

«В тот день ты оставил эту дверь приоткрытой, сынок. Уверен, это было мудро?»

Голос был тихим, сиплым и очень знакомым. Голос Григория Апостолова!

Но когда я обернулся, рядом никого не было. Только на стене, в самом камне, на миг проступило искажённое отражение — не моё, а его. Суровое, измождённое лицо с глазами полными упрёка и… сожаления.

Я хмыкнул, и двинулся дальше. Ловушка. Примитивная, но эффективная — не для меня, впрочем.

Туннель начал сужаться, превращаясь в расщелину. Ментальное давление усилилось. Воздух стал густым, как сироп, каждый вдох требовал усилия — как и каждый шаг. И в этом густом воздухе вдруг поплыли воспоминания.

Не мои — чужие. Обрывки ярости, боли, бесконечного голода.

«Маленький божок… Играешь в защитника?»

Это был уже не голос. Это был шелест тысяч хитиновых лапок, скрежет каменных челюстей, слитый воедино в чудовищный мыслеобраз. Ур-Намму. Вернее, его эхо, шрам, оставленный им на ткани этого места. Перед глазами заплясали тени — не на стенах, а прямо в воздухе. Искривлённые, многоногие силуэты, снующие в несуществующем коридоре памяти.

«Ты сжёг моё тело… Уничтожил мою суть… Но моя идея… она оказалась живучей, да? „Шестёрка“… Она взяла мои лучшие находки… Довела их до совершенства… Ты не победил меня, Маркелий… Ты дал мне эволюционировать!»

— Заткнись, — прошипел я вслух, — Ты был жалким паразитом. Таким же жалким, как «Шестёрка» — потому что боитесь одного и того же!

«Чего же, о, великий Пожиратель?» — проскрежетал голос, уже отдаляясь, растворяясь в общем гуле.

— Хаоса, — бросил я в пустоту с насмешкой, — Настоящего, живого хаоса. Вы хотите всё контролировать, всё упорядочить. А я… — я споткнулся о внезапно выросший из пола выступ отполированного камня, — … я напоминаю, что это невозможно!

Расщелина вывела в огромный, знакомый грот. То самое место, где я когда-то схватился с тварью, преградившей мне путь в Тарим.

Сейчас в центре этого грота стоял человек. Высокий, в длинной, поношенной крестьянской рубахе, с длинной бородой и полыхающими огнём глазами.

Распутин!

Вернее, его призрак, вытащенный на поверхность этой проклятой землёй.

Хорошо, что я это понимал — на вид эта сволочь была куда как живой…

Он смотрел на меня без улыбки.

— Маркуша… — голос старого Пожирателя был маслянистым, ползучим, лился прямо в мозг, минуя уши, — И опять ты лезешь в самую пасть… Всегда лезешь. Думаешь, спасёшь их? Человечков этих?

— Я не для разговоров пришёл, Григорий, отвали! — я попытался обойти его, но фигура призрака оказалась везде, куда бы я ни посмотрел. Он…

Преграждал мне путь физически!

Это что ещё за новости⁈

— Ой, как строго… А помнишь, как вырвал меня — «червяка» — из души Юсупова? Думал, добро сделал? Освободил его? — Призрак засмеялся тихим, мерзким смехом, — А что ты ему оставил взамен, а? Пустоту. Такую же, как в тебе! Он теперь с ней живёт. Смотрит на тебя, и думает… не заменил ли я одну одержимость другой? Ты не спасатель, Маркуша. Ты… переносчик заразы! Ты несёшь с собой не спасение, а новую болезнь. Пустоту, изоляцию, вечное одиночество. Это и есть твой «план»? Заразить всех своим внутренним морозом?

Его слова ударили точно в цель… В ту самую трещину, о которой я старался не думать. Я почувствовал, как моя завеса дрогнула.

— Пошёл ты! — выдохнул я. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была якорём — реальной, физической…

— Он прав, ученик.

Новый голос. Громовой, спокойный, полный неоспоримой власти…

Он исходил не из одной точки, а отовсюду. Из самого камня, из воздуха, из глубины памяти, которую я так тщательно хоронил.

Титанос. Мой бывший повелитель…

Отец в том смысле, в каком боги могут быть отцами.

Перед Распутиным возникла фигура — смутная, колоссальная, составленная из теней и отсветов на стенах. Очертания могучей брони, плаща из звёздной пыли, взгляд, тяжелый, как нейтронная звезда.

— Ты всегда был обычным орудием, Маркелий. Острым, красивым, но… Неудобным. Ты был создан для того, чтобы рушить миры во имя расширения Владычества. А что ты делаешь сейчас? Цепляешься за одну, жалкую, отсталую планетку? Пытаешься подлатать её, как нищий — свою дырявую одежду! Ты предал свою природу. Ты мечтал захватить этот мир и построить свою Империю, которая могла бы соперничать с моей — и предал эти мечты! Стал… «Человеком»… И потому всё, за что ты берёшься, обречено. Ты пытаешься строить, будучи по сути своей Разрушителем. Посмотри вокруг. Ур-Намму? Провал. Исландия? Провал. Твой план? Основан на предательстве и воровстве силы. Ты не созидаешь новое оружие — ты лишь пытаешься изуродовать уже существующее, как изуродовал себя!

Голос Титаноса звучал не злобно. Он звучал… разочарованно. Так бы говорил мастер, видящий, как его лучший инструмент используют не по назначению и ломают.

— Ты приносишь лишь хаос и распад, Маркелий. Всегда. И этот раз — не исключение. Ты думаешь, твой «вирус» спасёт их? Нет. Он лишь даст «Шестёрке» новый инструмент. Или уничтожит всё, включая тебя и этот мир. Итог один. Пепел. Прах. Ничто.

Распутин кивнул, поддакивая, его призрачная фигура колыхалась.

— Ничто, Маркуша… Вот он, твой удел. Не царство, не победа… Ничто. Как внутри тебя!

Их слова сплетались в петлю, сжимающуюся на горле. Они били не по силе, а по вере. Они вытаскивали наружу все мои ночные кошмары, все сомнения, которые я глушил железной волей долгие годы…

«У тебя ничего не получится».

«Всё превратится в труху».

«Ты — ошибка».