— Два десятка ровно. Четыре ватаги, одна коммуна!
Значит, между мною и ингредиентами для лекарства стоят девятнадцать человек. Ничего, мне приходилось выступать и при большей публике. Человек с перерезанной глоткой упал на холодный бетонный пол, и я резким ударом в сердце добил его. Может, он и говорил правду, так как по поводу верховного аппарата ОлдГейта я не питал пустых иллюзий, но риск в данной ситуации не был бы оправдан.
На том же ВР-2 постоянно рисовали картины, описывая шахтеров на фронтире как самых ярых и отпетых преступников, неспособных жить в нормальном обществе. Среди них, конечно, находились таковые, но в целом, истории были слишком преувеличены. К сожалению, даже если они окажутся обычными беженцам, нам придётся сражаться за одни и те же припасы, поэтому особого выбора у меня нет.
Я проверил содержимое инвентаря психа, не обнаружил ничего интересного, кроме нескольких тюбиков пасты, наточенного ножа и другого хлама. Киба и синта осталась в прошлом — омни в Старом городе было столь же бесполезно, как и на других рубежах. Перед тем, как отправляться дальше, обшарил полки в помещении и не нашел ничего интересного. Пустые контейнеры, колбы, личные вещи и старая мебель. Видимо, этим бункером успели воспользоваться ещё до того, как город пал.
Длинный коридор вёл меня мимо других помещений, которые ничем не отличались от предыдущих. Созданные по общему плану, они не могли похвастаться ничем, кроме одноместных и двухъярусных кроватей, шкафчиков для личных вещей и небольших столов. Даже для мародеров здесь не нашлось бы ничего, что могло показаться полезным. Что уж говорить про меня.
Однако, чем глубже я уходил, тем чаще эхом разносились человеческие голоса. Сначала сложилось впечатление, что кто-то яростно с кем-то спорил, может, даже кричал или негодовал, но они постепенно перерастали в настоящие вопли. Кому-то приходилось несладко, и вскоре, свернув за резкий поворот, я наткнулся на интересную картинку.
Кажется, психи уже начали обживаться и, пользуясь баллончиками с краской, малевали на стенах похабные надписи. Я подкрался к дверному проему и, едва заметно выглядывая, присмотрелся. Двое занимались настенным искусством, помечая новую территорию и пытаясь выбрать между изображением голой бабы или изогнутым половым органом.
Они были настолько поглощены работой, что я мог бы их убить ещё до того, как они поймут, что произошло, но меня больше интересовал третий. Ко мне спиной стоял мужчина с окровавленным охотничьим ножом, с которого обильно капала кровь. Вопль доносился как раз от него, и мне удалось заметить выглядывающие над ним связанные в запястьях руки.
Кого-то подвесили как скот и в него же и превратили. Человек стряхнул кровь с ножа, занёс его перед собой, и по бункеру пронеслась новая волна воплей. Сначала я подумал, что жертву попросту пытали, но когда псих аккуратно положил кусок отрезанной плоти на медицинский поднос, мне всё стало ясно.
Он орудовал ножом, как заправский мясник или, лучше даже сказать, хирург. Человек, которого подвесили, как скот, продолжал кричать на весь бункер, но его вопль, кажется, не волновал других. Более того, психи получали заряд бодрости и удовлетворения, а затем тот, что с ножом, положил очередной пласт мяса на поднос и довольно выпалил:
— Неплохо сегодня поужинаем! Неси на кухню, но скажи, чтобы без меня не начинали, а то, скоты, в следующий раз будете сами ловушки проверять!
Я мог бы убить всех троих, но мне стало интересно, куда они пойдут. Быстро перебежал в соседнюю комнату и проводил взглядом двух людей, скрывшихся за дверью в тупичке. В памяти всплыли слова убитого мною психа о горячей еде и предложении отужинать, отчего в горле образовался тошнотворный ком.
Неужели рубежи собирали в себе самый отпетый и больной на голову народ? Пора бы уже привыкнуть и не так сильно удивляться, однако мне каким-то образом ещё удавалось сохранять в себе надежду. Может, и не зря, хотя увиденное лишь уверяло в обратном.
В момент, когда мясник повернулся за новым подносом, я резко приблизился и пронзил его со спины. На лице ублюдка замерла удивлённая и наполненная предсмертным ужасом гримаса и он соскользнул с моих клинков и свалился на пол.
Пленницей оказалась женщина, которой разодрали одежду на груди и уже успели от души поработать ножом. Из-за заплывшего гематомами и синяками лица она не была способна увидеть, что только что произошло, и продолжала оглушительно верещать. Я отступил на шаг назад, внимательно осмотрел многочисленные увечья и, покачав головой, решил, что ей уже не помочь.
— Тихо, тихо, скоро всё закончится, — прошептал я как можно мягче.
— Ты… ты… убей меня, пожалуйста, прошу… убей… я больше не выдержу. Мне так больно…
За последнее время мне приходилось столько раз убивать, что давно перестал считать, однако именно в этот момент на душе стало паршиво. Я знал, что даже если чудом мы окажемся в лучшей клинике ОлдГейта, ей вряд ли уже помогут. С девушки, как с овцы, сняли урожай и оставили истекать кровью. Она бы и без моей помощи умерла через пару минут, но для неё даже секунда промедления казалась целой вечностью в аду.
Я занёс клинок, мысленно извинился перед ней и пронзил грудную клетку. Девушка коротко пискнула, медленно выдохнула и повисла мёртвым грузом. Я одним движением разрубил металлические кольца цепи и аккуратно уложил её на пол, прикрыв то, что осталось от груди, куском ткани.
Она была одета в чёрную форму оперативника из Дивизиона, и теперь понятно, откуда у Фокс такая ненависть к психам. Ублюдок упомянул ловушки, в которые, видимо, попадали молодые бойцы, и если их не успевали сожрать экскувиаторы, то на улице психов начинался праздник. Не знаю, кем она была при жизни, но оставлять её гнить в подземном бункере вот так мне показалось неправильно. Как только закончу и оставлю после себя два десятка трупов, вернусь за ней и похороню снаружи. Может, даже при возвращении скажу, где её искать.
С незаметностью покончено. Коридор заканчивался одной дверью, за которой меня, скорее всего, буду ждать оставшиеся ублюдки. У них наверняка имелось огнестрельное оружие, которое они затрофеили с тел оперативников, но на моей стороне — ближний бой. В замкнутом пространстве, будучи запертым с таким опасным зверем, как я, особенно не постреляешь, не задев при этом своих.
Я ещё раз посмотрел на девушку, подошёл к дверному проему и замер. Снаружи послышались голоса так называемых художников, которые возвращались за добавкой. Я отступил, прижался к стене и крепко стиснул зубы. Ну же, суки, мясца захотелось? Сейчас я вам устрою настоящее мясо!
Оба, о чём-то разговаривая, зашли в помещение, не сразу заметив убитого мясника и мёртвую жертву, но, когда осознали произошедшее, уже было поздно. Я широким взмахом отрубил одному голову, а второго пинком в грудь отправил в полёт. Он врезался спиной в стену, а когда повернулся, из груди торчали две железки, а перед глазами был мой яростный взгляд. Я, недолго думая, повалил его на пол и одним ударом ноги перебил ему гортань.
Следующий!
Я вышел из комнаты и направился в сторону двери в тупике, ведя кончиком клинка по стене. Скрежет металла о бетон настраивал меня на будущую резню, а когда в дверном проеме появился дико гогочущий человек, я разогнался и вместе с ним залетел внутрь. В нос ударил запах алкоголя и жаренного мяса.
А ублюдки уже успели устроить здесь себе неплохую базу!
Самое большое помещение, в котором должны были собираться жители бункера, превратилось в рассадник больных извращений. В клетках сидели голые и накачанные наркотиками молодые девушки, без слов понятно ради каких целей. Психи стащили всю мебель в центр, устроив там что-то вроде посиделок, однако главное место оставили для самого здорового упыря.
Он сидел в дальнем конце комнаты, словно на троне, и держал в руках кусок жаренного мяса. Крупный, мускулистый, с бритой головой и длиннющей бородой, в которой виднелись кусочки пищи и следы ранней седины.
