Я выкатил Лене новогоднюю классику – всю трилогию «Властелина колец», подряд, как положено, с перерывами на чай и еду, которую постоянно готовила мне Лена. Да так вкусно! Пальчики оближешь!

Она сначала, кстати, ворчала, что фэнтези не любит, а к середине «Двух крепостей» уже переживала за Фродо и ругала Голлума. Под расширенные режиссерские версии мы благополучно провалялись пару долгих вечеров.

Потом я добрал чем‑то спокойным для души. «Звонок» – тот самый, с Дэйви Чейз, который я в прошлой жизни пересматривал раз десять и каждый раз находил новую деталь. Лена в моменте с лошадью на пароме вцепилась мне в руку так, что остались следы. И следы были очень похожи на те, что оставляла Самара во сне… Жуть…

Ещё посмотрели «Фредди против Джейсона» – уже чисто поумиляться, без претензий, под чуточку мексиканского пива из остатков выигранного ящика. Лена пила, я в этот раз держался гранатового сока. Один Новый год в году – это норма. Два срыва за неделю – это уже диагноз.

И вот в один из тёмных вечеров, когда Лена убежала к себе за вещами и ей надо было кое‑что проверить по учёбе, я поймал себя на странном.

Мне хотелось сделать ей что‑то приятное, запоминающееся.

Без повода.

Не из расчёта, не для поддержания нужной температуры отношений – а просто так. Потому что человек хороший и заслуживает. Она всё время, что мы знакомы – давала мне тепло, ничего не требуя взамен, не закатывала сцен, не лезла в душу с расспросами, заботилась тихо и ненавязчиво. Дотащила меня домой первого января после клуба. Радовалась простым вещам.

Я цветов девушкам в этой жизни ещё не покупал. Ни разу.

И, если честно, в прошлой тоже последние годы как‑то не до того было – бизнес, бесконечная грызня. Хотя, Вике же покупал, да, несколько раз.

Короче говоря, вот вдруг захотелось. Позыв из души.

Я зашёл в цветочный, относительно недалеко от дома. Девушка‑продавщица посмотрела на меня с готовностью втюхать что подороже.

– Букет ищете? На какой повод?

– Просто так. Девушке.

– О, тогда могу предложить двадцать пять роз, очень эффектно, прям…

– Нет, – перебил я. – Это моветон. Без вот этого. Без пафоса, без вёдер с розами.

Я терпеть не мог эти охапки в тысячу и одну розу, которыми в десятых и двадцатых меряли любовь на килограммы. Дёшево по сути, как бы дорого ни стоило. Стильно – это не про количество, а про качество.

– Соберите мне пять голландских роз. Хороших. Семидесятки. С зеленью, аккуратно. Чтобы со вкусом, а не чтобы человека за букетом не видно было.

Продавщица почему‑то слегка удивилась, но собрала. Получилось красиво – пять крупных бордовых роз, немного зелени, прозрачная обёртка с белым рисунком, простая лента. Сдержанно и дорого ровно в том смысле, в каком дорого выглядела сама Лена.

Я пошёл с букетом домой, как и полагается зимой – он был обёрнут в плотную бумагу. Но по очертаниям всё равно было слишком очевидно – букет. Как вдруг, на одном из темных пустынных переулков (путь через него был короче) я услышал рядом с собой:

– Не шутя! Зырь, лошара насмотрелся романтических фильмов, ёба, и королевне своей цветы понёс, хаха!

Я насторожился. Давненько в своей памяти я не слышал подобных «разговорчиков» в подобных переулках.

– Лысый, погодь, а ты уверен, что королевне?

– А кому еще? Башка ты тупая! Не жирафу же, ёба!

– Да ясно‑понятно, что не слону! Я к тому, что может, и не бабе вовсе. Может, он из этих, заднеприводных. Сечёшь, о чем я? Смотри, дятел какой‑то, выглядит уе*ански. Да полюбас пи*ор!

– Так давай и выясним это. Эй, слышь ты, Валера! Х*епутало с цветами! Куда намылился?

Я приостановился, повернулся в сторону, из которой исходили те самые помойные звуки. Из тёмного угла в мою сторону направились две тени. Тот, что шёл первым, что‑то крутил в руках. Что‑то, издававшее металлический звук, но было непонятно издалека, что именно.

Обернулся по сторонам – пустынно.

Бежать? Да, можно было. Но в доли секунды я поймал себя на мысли, что Лена – это, конечно, по‑доброму и приятно, но с момента перемещения в две тысячи пятый год, в марте, шаг за шагом с самого первого дня во мне накапливался какой‑то дичайший стресс, который я усиленно скрывал, но он копился, копился.

Не тот меланхоличный стресс, переходящий в депрессию со слезами, как у подростков, «от неразделённой любви» под ванильные песни, а нечто другое. Скорее похожее на ярость, злость. Что‑то глобальное произошло в моей жизни против моей воли, выдернув меня из моей комфортной устоявшейся жизни в две тысячи двадцать шестом году. Что‑то несправедливое. То, что не должно было случиться. Ещё эти всякие Рустамы с Тагирами.

И это какой‑то отдельной веткой, отдельной назойливой линией потихоньку разъедало меня изнутри. Хотя я это и постоянно скрывал. Скрывал даже от самого себя…

И что, если, сейчас был мой шанс? Шанс «слить» этот стресс по справедливости? Да, я не был Джейсоном Стэйтемом.

Но…

Я был тем, у кого была мотивация. Тем, у кого адреналин бахнул в глаза. Тем, кому внезапно захотелось попросту начистить рожи эти двум порожнякам, которых, очевидно, никто не учил хорошим манерам.

Я увидел рядом с собой закрытый крышкой большой пластиковый мусорный бак – вроде как у чёрного входа в какой‑то общепит. Молниеносно снял с себя верхнюю одежду, бросил на крышку бака, а сверху бережно положил букет цветов.

Там же рядом в кучке мусора на земле я заметил кусок толстого металлического прута, с полметра длиной. Я одним движением схватил его и повернулся в состоянии «на изготовке» к гопникам.

С момента вопроса отребья ко мне прошло буквально несколько секунд.

– Ну давай, иди расскажу куда я намылился. Заодно и проясним кто из нас кто, – сказал я уверенно, с контролируемой яростью.

Теперь я их видел отчетливо. Тот, что что‑то крутил в руке, худощавый, в спортивке, кепке. А в руке он крутил бабочку, как оказалось.

И второй, пухлый, тоже в спортивке. Только с кулаками в боевом арсенале.

– Слышь, Лысый! – обратился жиробас к тощему. – Ни*уя чё чепушила базарит. Полюбасу не вкуривает че ща будет!

– Ну‑ну, удачи вам, – крикнул я оскалившись. Перекинул прут из одной руки в другую и обратно. Переминаясь в стойке с одной ноги на другую.

– Ты чё, сучара! – крикнул тощий, побежав в мою сторону, прыгнул на меня с расправленным ножом‑бабочкой.

Для всего происходящего дальше, если бы можно было включить музыку на заднем плане, лучше всего бы подошло что‑то вроде Andrea Vanzo – Valzer d'Inverno.

Идеально.

Я махнул прутом с неистовой яростью, но промахнулся и из‑за тяжести куска металла в моей руке меня занесло на пол‑оборота. Но стойку я удержал.

Тощий тоже промахнулся.

Но тут в моё бедро прилетел мощный лоу‑кик от «свиного сала». Я подкосился от боли, но удержался. Махнул прутом в обратном направлении. ударив со всей дури по плечу жиробасу. Тот взвыл и схватился за плечо.

В это время тощий снова подпрыгнул ко мне с криком «Сука е*аная!» и махнул ножом. Я что‑то почувствовал в левом плече, какой‑то жар. Бросил взгляд – кровь, зацепил, гнида. Я улыбнулся, махнул прутом сверху вниз круговым движением, ударив с такой силой по ноге, по голени, что сбил тощего, тот упал, хватаясь за ногу. Он выл от боли.

Что самое интересное – никто так и не появился на горизонте. Ни гражданских, ни сотрудников ППС. На импровизированной арене Колизея были только мы одни.

В это время я получил мощный удар в затылок и что‑то тяжёлое повалило меня на землю. Это был жиробас, налетевший сзади. Прут вылетел из руки, упал рядом. Сало осыпало меня ударами кулаков по затылку снова и снова. Я кое‑как успевал закрываться руками. Чуть‑чуть помогала смягчать силу ударов моя вязаная шапочка. Потом он встал, обошёл спереди и стал пинать меня, пытаясь достать до головы, но его удары смазывались мне в живот.