— Да.

— Секундочку… Кэф три и девять.

— Хорошо.

Расписалась, забрала квитанцию, отошла, купила кофе, села поближе к главному экрану. Над этим экраном висела какая-то пыльная гирлянда из прошлогодней мишуры — её, видимо, забыли снять с Нового Года. От создателей «выкинуть новогоднюю ёлку в октябре», ага. Мужик слева от меня обернулся, оглядел, хмыкнул в кружку. [Удивление], [Снисхождение]. Я отвернулась.

Сидела, смотрела то да сё, тянула время как могла.

Свисток.

Первая минута — Мальдини. Подача со штрафного, удар с лёта, мяч в сетке. Зал ахнул. Я не двинулась.

Тридцать девятая — Креспо. Сорок четвёртая — снова Креспо, перекидывает Дудека. 3:0.

Зал заревел. Не за ' Милан' — просто от размера события. Мужик слева вытащил из кармана смятый купон, посмотрел, выматерился, разорвал пополам, бросил под стол.

— Сука, ну как так, — сказал он в пространство. — Вс ё, англичашки спеклись.

Перерыв.

Я встала. Ноги ватные, но шла ровно. Подошла к стойке.

— Шестьдесят тысяч на победу «Ливерпуля». С учётом пенальти.

Кассирша подняла глаза. Долго смотрела на меня в полном недоумении.

— Девушка. Сейчас три-ноль. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Кэф… — она поклацала, глянула в монитор. — сорок семь.

— Хорошо.

— Девушка, вы точно понимаете, что ставите шестьдесят тысяч на невозможный результат?

— Точно.

Она ещё секунду помедлила, потом начала оформлять. Я расписалась. Руки не дрожали — мозг знал, что делает. А вот ладони были влажные, и по позвоночнику тёк холодный неприятный ручеёк. Тело Маринки протестовало изо всех сил. Я его не слушала.

Квитанция легла во внутренний карман к первой. Я вернулась на своё пригретое место.

Второй тайм.

Пятьдесят четвёртая минута матча — Джеррард, головой, в дальний угол. 3:1. Зал заворчал недовольно — мол, утешительный.

Пятьдесят шестая — Шмицер, удар из -за штрафной. 3:2. Зал замолчал.

Шестидесятая — Алонсо, пенальти отбит, добивание. 3:3.

Зал взорвался. Я сидела невозмутимо.

Серия пенальти — это особый вид пытки. Это не я придумала, это просто факт.

' Милан' бил первым. Серджиньо — мимо. Зал притих на секунду, потом взорвался. Дудек стоял у линии ворот и немного приплясывал — этот его нервный танец я помнила по записи. В две тысячи пятнадцатом смотрела и думала: клоун, но клоун победивший.

Я сидела на краю скрипучего стула и смотрела, как это снова происходит. Не в записи, не в монтаже, не в архиве — в прямом эфире, в небольшой прокуренной букмекерской конторе в Тюмени, под пыльной новогодней гирляндой.

Шевченко пошёл последним. Дудек дёрнулся, вскинул руки и каким-то чудом отбил. И всё.

Зал заорал. Не понятно, за кого — просто потому, что такое орать положено. Мужик слева хлопнул по стойке кулакм. Кто-то в дальнем углу что- то опрокинул, стеклянный звук прорезал общий шум. Телевизор показывал Джеррарда, который орал что-то в пустоту, не веря, что это вообще произошло, и я его понимала лучше, чем когда-либо.

Мои руки начали дрожать! Мелко, почти незаметно, но я их видела — ладони лежали на коленях, и пальцы слегка тряслись сами по себе. Не от страха. Это было что-то другое, словно долго держишь что-то очень тяжёлое, а потом отпускаешь — и твои мышцы не сразу понимают, что уже можно.

Я встала и пошла к кассе.

Кассирша смотрела на меня так, будто я материализовалась из воздуха. Потом посмотрела в свой монитор. Потом снова на меня.

— Минуту… ждите, — сказала она и сняла трубку телефона.

Я ждала. Около её головы, на полочке, стоял маленький кактус в горшке. Рядом с монитором была стопка бумажных бланков, придавленная какими-то крупными ключами. За стеклом было слышно, как она говорит тихо и быстро: '…нет, сама посмотри.,. обе квитанции… да, лайв в перерыве… да точно тебе говорю…'

Через четыре минуты вышел управляющий. Мужчина лет сорока пяти-семи, в бежевой рубашке, тщательно заправленной, гладко выбритый, со стильной причёской. Выражение лица человека, которого оторвали от чего-то важного типа трапезы.

Он взял мои квитанции. Изучил. Посмотрел на меня.

— Девушка, вы понимаете, какая тут сумма?

— Да, конечно. Двадцать пять тысяч умножить на три и девять плюс шестьдесят тысяч умножить на сорок семь. Девяносто семь пятьсот плюс два миллиона восемьсот двадцать тысяч, — сказала я. — Два миллиона девятьсот семнадцать тысяч пятьсот рублей. Ставка легальная, бланки подписаны, трансляция официальная. Вы обязаны выплатить.

Над ним мелькнуло — я старалась не смотреть глубоко, только поверхность — что-то вроде растерянности и острого желания, чтобы этот разговор уже закончился. Я не давила. Мне не нужно было давить: он и сам всё понимал.

— Такую сумму мы единовременно выплатить не можем, — сказал он. — Нам нужно пять рабочих дней. Наличными или на счёт?

— Хорошо. На счёт в Росбанке, пожалуйста.

Я дала ему банковскую бумажку с моими реквизитами. Счёт открыла примерно за пару недель до этого — сорок минут в очереди, бумажный бланк, шариковая ручка на цепочке. Дальновидность и вера в себя.

Управляющий выдал мне копию протокола с подписями. Пожал руку — коротко, без энтузиазма.

— Пять рабочих дней, — повторил он.

— Да, хорошо, — сказала я и вышла.

Глубокая ночь, ближе к четырём часам. На улице было плюс десять и пахло мокрым асфальтом. Май в Тюмени — это не Москва, тут вечерами ещё зябко, и ветер с реки делает своё дело. Я остановилась у входа в «Фортуну-Бет», прислонилась к стене и несколько секунд просто стояла, глядя на пустой тёмный переулок.

Два миллиона девятьсот семнадцать тысяч пятьсот рублей.

В две тысячи пятом году на эти деньги можно купить крутую трёхкомнатную квартиру в Тюмени в хорошем районе, и ещё мешок денег останется. Можно открыть редакцию, агентство, медиапроект — и спокойно дотянуть до окупаемости, не опасаясь, что деньги закончатся через полгода. Можно, теоретически, купить небольшой бизнес.

Почти три миллиона. Цифра звучала как чужая. Она не помещалась ни в одну привычную рамку — ни в реальность двадцатидвухлетней студентки, ни даже в реальность сорокачетырёхлетнего медиапродюсера, который привык работать с корпоративными бюджетами, но никогда ещё деньги такого масштаба не становились собственными так быстро. Это примерно, наверное, как одномоментно получить пятнадцать–двадцать миллионов рублей в две тысячи двадцать шестом!

Слёзы пришли сами. Я их не планировала и не приглашала, они просто пришли — вдруг и сразу, как бывает, когда напряжение держишь слишком долго и наконец отпускаешь. Не радостные слёзы, не облегчение — скорее что-то, чему у меня не было точного названия. Усталость, одиночество, и ещё что-то острое, что я не хотела называть вслух.

Я достала свой старенький Nokia 3310. Постояла, держа её в руке. Кому звонить в половину третьего ночи с новостью, которую нельзя объяснить?

В две тысячи двадцать шестом я бы позвонила Лиде, подруге с Первого канала, мы дружили лет двадцать, обсудили бы всё в красках. Или Алиске, которая умела слушать лучше, чем я…

Здесь у меня был Жанна.

Жанна, которая сейчас, скорее всего, спит или смотрит что-то глупое по телевизору. Жанна, для которой «большие деньги» — это пару тысяч рублей, которые она задолжала какому-то Антону за платье. Правда, уже отдала давно, но не в этом суть. Жанна, которой я не могу объяснить ничего, вот совсем ничего, из того, что сделала сегодня вечером.

Я убрала телефон, вытерла щёки тыльной стороной ладони и пошла домой пешком очень размеренно.

Сорок минут по ночной Тюмени. Фонари, лужи, троллейбусные провода над дорогой. Редкие машины. Дворник у круглосуточного магазина с усталым лицом. Кот на ступеньках чьего-то подъезда — рыжий, круглый, не убежал, только проводил взглядом.

Я шла и думала. Это, наверное, единственное, что у меня сейчас хорошо получалось.