– А если оно пока почти не вмешивается? Ну, вмешивается, но на минималках.

– Тогда это тоже информация.

Она немного наклонилась вперёд.

– Иногда человек действительно просто тревожный и привык перепроверять. Иногда формируется компульсивный ритуал. Разница не в самом факте проверки, а в том, какую функцию она выполняет.

– То есть вы пока не знаете по поводу меня.

– Пока нет.

Мне это понравилось больше, чем если бы она после пяти минут разговора сообщила мне диагноз.

– Ладно, Артём, продолжим нашу беседу. А детство?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что хочу понять, откуда у вас сформировались привычки справляться с тревогой. Какими были отношения с родителями? Было ли много критики? Нужно ли было постоянно соответствовать каким‑то требованиям? Что происходило, если вы ошибались?

Я немного помолчал. Ведь тут пришлось подумать про обе семьи и вывести среднее арифметическое. Благо, в моём случае это было не сложно.

– Ничего экстраординарного.

– Это не значит, что там нечего искать.

– Всякое бывало… Но ничего критичного.

Это было правдой.

Но не всё из правды я мог ей рассказать.

Я не мог сказать, что часть моей жизни вообще осталась в другом мире и закончилась вместе с человеком, которым я когда‑то был.

Но если не про детство, а про молодые годы. Вот тут уже я мог бы теоретически рассказать что‑то. Но только теоретически. На практике же я не мог рассказать про бывшую жену. Про развод. Про ребёнка.

Про то, как некоторые взрослые женщины способны использовать собственного ребёнка как оружие для мести или как инструмент для монетизации.

Для Юлии Дмитриевны этого человека просто не существовало.

Не было брака. Не было развода. Не было той жизни.

Я сидел напротив неё и выбирал из правды только ту её часть, которую мог произнести вслух.

– Короче говоря, сильной жестокости не было, – сказал я. – Но какая‑то критика была. Требования тоже.

– Как вы обычно реагировали на ошибки?

– Старался больше не ошибаться. Словно внутренний голос мне говорил: "Я запрещаю тебе ошибаться', – сказал я с улыбкой, вспоминая мудрые изречения Джейсона Стэйтема.

– У вас прекрасное чувство юмора, значит, ещё не всё потеряно, – ответила она лестно с мягкой улыбкой. – И как? Хороший способ?

– Рабочий.

– Всегда?

Я посмотрел на неё.

– Ну… не так, чтобы всегда, но по большей части.

Она кивнула и что‑то записала у себя.

– Расскажите, Артём, что заслуживающего внимания в контексте нашей беседы происходило с вами за последний год.

И тут список получился длинным.

Жёсткий бой в подворотне – не на жизнь, а на смерть. Компания. Конкурент «ТюменьСервис» и Вадим Кузнецов. Попытки заставить меня продать долю так называемому «заботливому инвестору». Давление. Грязные игры. Проверки. Dornet. Гнусные провокации от Вершининой. Всегда – люди, за которых приходилось отвечать.

Потом Таиланд. Паром. Тот момент, когда мне стало настолько плохо, что я подумал, что могу не выбраться, считая спасательные жилеты. В предполагаемом объяснении Юлии сослался не внезапную паническую атаку. От стресса.

Потом Лена, ДТП, травмы, больница, кома, ожидание новостей от врачей.

Я рассказывал спокойно, невозмутимо, почти деловым тоном. Наверное, даже слишком спокойно. Юлия не перебивала.

Иногда задавала короткий вопрос, иногда просила уточнить, иногда возвращала меня к тому, что я сказал минуту назад.

– Когда Лена попала в больницу, что вы чувствовали?

– Страх за неё. Я почувствовал, как она для меня важна…

– Только страх?

Я задумался.

– Бессилие.

– Это для вас знакомое чувство?

– Не то чтобы постоянное, но не люблю его, когда оно возникает и выбивает почву из‑под ног.

– Почему?

– Потому что обычно я могу контролировать ситуацию и что‑то сделать.

– А там какие ощущения у вас возникали?

– Ощущения того, что я мог только ждать. Как и её родители.

Она кивнула и сделала запись.

– Похоже, вам вообще тяжело находиться в ситуации, где результат не зависит от ваших действий.

Я почему‑то захотел возразить. Но не нашёл, что сказать.

– Да. Наверное.

– Поэтому вы стараетесь всё предусмотреть?

– Да…

В кабинете стало тихо. Юлия не пыталась заполнить эту тишину словами, её задача была – слушать меня как можно внимательнее. Учитывая то, что я какую‑то информацию говорю с паузами. Я и сам это понимал…

– Выступаю в роли локомотива, тянущего состав…

– Вы очень много на себя взяли, – сказала она наконец. – Работа, люди, ответственность за проекты, близкий человек в больнице. При этом от себя вы требуете не просто справляться. Вы требуете быть уверенным, что справляетесь правильно.

– А разве это плохо?

– Нет. Плохо, если единственным доказательством вашей состоятельности становится отсутствие ошибок.

Я усмехнулся.

– Удобная система. Получается, что… ошибся – плохой, не ошибся – просто пока повезло.

– Вот именно, Артём.

Я посмотрел на неё.

Она сказала это совершенно спокойно, без жалости и без попытки меня утешить. И именно поэтому фраза попала точно.

Мы продолжали общаться, Юлия задавала вопросы, я практически честно отвечал, она что‑то записывала.

– Картина постепенно проясняется, но я пока не хочу навешивать на вас громкие диагнозы. Сначала хочу лучше разобраться, как ваши тревоги выражены и как устроены.

Она открыла чистую страницу в блокноте.

– Я хочу, Артём, чтобы до следующей встречи вы просто наблюдали за собой, по возможности. Без переусердствования.

– Записывать?

– Коротко. Не сочинение. Ситуация, мысль, что вы сделали и что почувствовали после этого. Например, скажем: «Прочитал сообщение. Возникло сомнение, что неправильно понял. Перечитал. Стало спокойнее». И всё.

– А если захочется перечитать третий раз? Хах.

– Тоже записать.

– Не запрещать себе силой повторения действий?

– Нет. Пока нет. Я не хочу устраивать вам самодельную терапию до того, как пойму, что именно происходит. Пока не будет полной уверенности.

Я кивнул.

Это звучало разумно.

– И ещё, – продолжила она. – Если окажется, что это действительно обсессивно‑компульсивный механизм, с ним можно работать. Для таких состояний есть вполне конкретные методы. Это не разговоры о детстве по кругу.

– А что тогда?

– Когнитивно‑поведенческая терапия. В том числе работа с навязчивыми мыслями и постепенным отказом от ритуалов и проверок. Но до этого нам ещё нужно дойти. Постепенно.

Она закрыла блокнот.

– Я бы предложила пока встречаться два раза в неделю.

– Так часто, Юлия?

– Я бы не сказала, что это часто. На начальном этапе – два раза. Не потому, что у вас какой‑то тяжёлый случай. Просто информации много, а вы привыкли всё разбирать самостоятельно. Нам потребуется время, чтобы понять, где заканчивается нормальная осторожность и начинается то, что уже управляет вами.

– А таблетки?..

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением и ненавязчивым укором.

– Вы снова собираетесь шутить про «Литий»?

– Не. Извините. Я хочу понимать все варианты.

– Понимаю вас. Сейчас я не вижу оснований начинать медикаментозное лечение только по итогам одной встречи. Я психолог, не врач, поэтому препараты не назначаю. Если в процессе дальнейшей работы появятся основания предполагать, что нужна медикаментозная помощь, я порекомендую обратиться к психиатру.

– Понятно.

– И ещё один момент.

– Какой?

– Вы сегодня несколько раз сказали фразу в духе: «Да у меня всё нормально».

– Было такое.

– Я бы пока эту фразу оставила в покое. Возможно, у вас действительно много чего нормально. Но если бы всё было нормально в том смысле, в котором вы пытаетесь меня убедить, вы бы сейчас не сидели здесь.

Я хмыкнул.

– И, Артём, хочу напомнить: всё, что вы здесь рассказываете, остаётся между нами. Я обязана соблюдать профессиональную конфиденциальность и не разглашать полученную от вас информацию вне оговорённых условий. Так что можете говорить спокойно обо всём, что с вами действительно происходит, без утаивания. Я здесь, чтобы вам помочь.