– Марина Андреевна, Сашу сегодня видели за гаражами. Курил. С компанией из числа старших, которые выпустились из нашей школы после девятого класса пару лет назад, мы их… хорошо знаем.

Последние слова она произнесла особенно аккуратно. Мне даже не требовалось уточнять, что именно означает это «хорошо знаем». Такие элементы редко исчезали из школьной жизни окончательно. Они продолжали крутиться возле младших, били баклуши где‑нибудь на школьной спортивной площадке, пили, лазили в форточки, отбирали деньги у интровертных отличников, а по ночам убивали людей в пьяных драках; они знали, кого можно позвать с собой из молодых, кому что предложить и кто из взрослых смотрит на всё это сквозь пальцы.

– Курил??? – недоумевая переспросила я.

– Да. Курил. Причём.,. – она замялась, – физрук говорит, «Беломор ».

Я секунду помолчала. Потом села на край стола, потому что стоять почему‑то стало неудобно.

Слово прозвучало совершенно буднично, но внутри у меня что‑то неприятно сжалось. Я ещё несколько секунд смотрела в одну точку, пытаясь понять, почему именно эта деталь так зацепила.

«Беломор». Две тысячи шестой год. Пятнадцать лет.

Пятнадцатилетние пацаны не курят «Беломор» ради вкуса и олдскульности. Он горький, дерёт горло, стоит копейки, и никакой крутости в нём нет. «Беломор» берут, потому что гильза широкая. Табак из него вытряхивают, а внутрь набивают нечто иное. Это я знала из первой жизни настолько же твёрдо, как знала расценки на баннер. Сама я вообще не курила, но у меня тоже была юность, общалась с разными… Знала по отзывам других людей что к чему. Обычная городская грамотность.

Вот только сейчас эта самая «городская грамотность» перестала быть отвлечённым знанием. Она касалась брата Саши.

Физрук, судя по паузе, тоже знал эти нюансы с «Беломором».

– Спасибо, что позвонили.

– Марина, я не хочу лезть с преждевременными выводами, но всё же… Вы понимаете, что это может быть?

– Понимаю.

Я ответила слишком быстро. Даже сама это услышала. Антонина Петровна тоже, потому что после моего ответа несколько секунд молчала.

– Это очень тревожно. Вчера уроки прогуливал, сегодня курит всякие гадости, а завтра что? В открытые форточки полезет? Ой‑ой‑ой… Аж сердце прихватило… Где же мой «Валидол».

Она помолчала в трубку, но я отчётливо услышала шуршание. Видимо, это и означало поиски «Валидола».

– Марина, я вашей бабушке не стала звонить с такими… эмм… «новостями». Неизвестно, как она может отреагировать. Уж если меня это так сильно проняло… А она в возрасте. Звоню только вам.

От этих слов стало ещё тяжелее. Получалось, учительница уже поняла из первого инцидента и разговоров со мной и бабушкой, кто в семье способен повлиять на ситуацию, а кто скорее всего только расстроится и поохает. Да и бабушка правда в возрасте. Хоть и прыткая, но в возрасте. К тому же только‑только, считай, потеряла моих обоих родителей, членов семьи.

– Да, спасибо, Антонина Петровна. Приму меры.

Я положила трубку и ещё немного посидела.

Да уж. У меня в голове (видимо, из‑за профессиональной деформации) совершенно спокойным голосом сформировался абзац для колонки. «Подросток, потерявший обоих родителей за один месяц, оказывается в новой школе, в новом городе, с бабушкой, которая в силу возраста и так даёт ему много послаблений и доверяет с лёгкостью, надеясь на лучшее. Взрослые, ответственные за него, считают вопрос решённым. Но так ли это на самом деле?». Абзац получился хороший, резонансный. Хоть сейчас на главную в «Московский комсомолец».

Очередную профилактическую беседу с братом я приехала и провела в тот же вечер.

Третий звонок я уже подсознательно ждала. Не знала, когда он будет, но знала, что будет. И вскоре позвонили.

– Марина Андреевна, извините, что снова вас беспокою. Это Антонина Петровна. Саша сегодня пришёл на последний урок… От него сильно пахло пивом… Он был хмельной. Учительница истории поставила ему двойку в дневник за урок, отправила его домой и сообщила мне. Я уже должна передать информацию администрации… Звоню вот вам… Марина Андреевна, я обязана поставить вопрос о…

– Поняла. Я еду к ним, сейчас же.

– Ммм… Хорошо. Только… не знаю, стоит ли вам сразу говорить с ним на эмоциях.

– Я постараюсь сделать всё по уму.

Я перенесла встречу с новым потенциальным рекламодателем и сказала Вадиму отвезти меня к бабушке. Вадим через пробки довёз меня настолько быстро, насколько это было возможно. По дороге я несколько раз пыталась придумать, с чего начать разговор, и каждый раз приходила к одному и тому же: сначала нужно его увидеть. Не додумывать за него, не строить заранее речь, а просто посмотреть, в каком состоянии он находится. А там – по ситуации. Не в первый раз уже мне оказываться в таких ситуациях. В той жизни, в этой… Правда, это, как правило, происходит в бизнес‑воротилами и власть имущими, а не с бунтарской школотой.

Бабушка открыла почти сразу. Увидела меня и по лицу, кажется, поняла всё ещё до того, как я что‑либо сказала.

– О, Мариночка! Рада тебя видеть.

– Взаимно. Бабушка, привет. Где Саша?

– У себя. Пришёл, сказал, что плохо себя чувствует, и лёг. А что случилось?

Я сняла куртку и повесила её на крючок.

– Давай я сначала сама с ним поговорю.

– Он что‑то натворил?

Я посмотрела на неё и на секунду почувствовала почти физическую жалость. Она ведь действительно могла не знать. Саша вполне мог прийти домой, закрыться в комнате и сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Жуя жвачку. Или лавровый лист (если кто подсказал).

– В школе были кое‑какие проблемы. Я разберусь.

Бабушка хотела ещё что‑то спросить, подняла указательный палец в воздух, но… остановилась. Только кивнула.

Я прошла в комнату Саши и тихо открыла дверь.

Он дремал на боку с раскинутыми ногами. Даже не переоделся. Лежал поверх покрывала, в школьной рубашке, расстёгнутой у горла, и спортивных штанах, выполнявших роль подштанников в это холодное время года. На правой ноге красовался дырявый носок с дыркой на большом пальце, который из нее и выглядывал. А на левой ноге носка не было вовсе. Вид у него был такой, будто он не просто прилёг на час‑другой, а выключился там, где смог.

Я закрыла дверь и постояла рядом с кроватью.

В первый момент мне захотелось заботливо накрыть его одеялом.

Во второй – напахнуло алкоголем я вспомнила, зачем приехала.

– Саш.

Он не пошевелился.

– Саша, проснись.

Он что‑то пробормотал и свернулся калачиком.

– Саша.

Я легонько потормошила его за плечо. Он дёрнулся, открыл глаза и несколько секунд смотрел на меня совершенно пустым взглядом. Потом сел.

– Ты чего тут?

– В школе сегодня что опять учудил?

Он помолчал.

– Ничего я не чудил. А что?

– Мне позвонила Антонина Петровна.

Лицо у него сразу изменилось. Совсем немного, но я заметила.

– И что?

– Говорит, от тебя пахло пивом.

– Не пил я.

Я посмотрела на него.

– Саш.

– Ну не пил я…

– Да я даже сейчас рядом чую. И по глазам твоим вижу. Не нужно пытаться мне ездить по ушам. Антонина Петровна сказала, что учительница истории тебя отправила домой. Ещё и двойку тебе влепила.

– Да не пил я! Это пацаны пили. Я просто рядом стоял. И дышал. Вот и надышался.

Ага. Классическая отмазка, передаваемая из поколение в поколение. Я несколько секунд молчала.

– Видимо по этой же причине ты носишь потёртые носки с дырками? Пацаны с наждачкой были, а ты просто рядом стоял?

Он стыдливо опустил взгляд.

– Мы с тобой буквально недавно разговаривали про прогулы, Саша.

Он смотрел вниз и молчал

– Потом через несколько дней я разговаривала с тобой про курево за гаражами.

– Ну и? – ответил он обиженно.

– И сегодня ты приходишь на урок с запахом пива. Сказали, так от тебя фонило, что все мухи в классе тут же попадали на пол.