Хорошо. Пусть так и думают.

Я решил пройтись пешком. Воздух помогал прийти в себя. Семьсот пятьдесят тысяч теперь зависели от теннисистов, которые даже не подозревали о моём существовании.

А я бродил по Москве и пытался вспомнить, как провёл бы эти дни обычный человек. Наверное, посмотрел бы город.

Но я собирался вернуться к телевизору.

Финал начался первого декабря. Пятница была обычным рабочим днём, поэтому до начала матчей я решил не сидеть без дела. Заранее связался с партнёрами по серверной инфраструктуре, заехал к людям, с которыми до этого в основном общался по телефону и в чате. Хотел познакомиться лично, на людей посмотреть и себя показать. Заодно обсудить перспективы, планы по расширению и то, как мы будем работать дальше. Ничего срочного, просто нормальный деловой визит, который давно стоило совершить. И к мысли о котором я пришёл в палате у Лены перед отъездом.

После этого вернулся в гостиницу и уже к обеду устроился перед телевизором. Заказал еду в номер.

На экране показывали «Олимпийский». Когда камера нашла на трибунах Марадону, я внимательно смотрел. Диего болел за аргентинцев, активно реагировал на происходящее. Я помнил его на этих трибунах. Увидев знакомый эпизод, позволил себе немного расслабиться.

Пока всё сходилось. Даже такая подробность.

Я снова сверил условия ставки по документу. Бумагу убрал в сумку, чтобы перестала попадаться под руку. Уже понимал, что начинаю вести себя глупо. Написанное на бумаге от моих просмотров не менялось, но оставить её в покое получалось ненадолго. Через какое‑то время я снова доставал её, смотрел на цифры и убирал обратно.

Похоже, в стрессовых ситуациях у меня действительно начинало проявляться ОКР. Не первый раз уже такая хренотень…

Вечером, после игры, позвонил Лене. Говорили недолго, она быстро утомлялась. Я рассказал про гостиницу и партнёров по серверам, про телевизор и вкусную еду – не голодаю тут. Чтобы она не переживала. Спросил, удаётся ли отдыхать.

– У тебя там шумно? – спросила она.

Я посмотрел на экран и взял пульт.

– Да передача какая‑то фоном идёт. Сейчас убавлю.

– Смотри, если хочется.

– Уже убавил. Рассказывай.

Она рассказала совсем немного. Как прошёл день, кто заходил, что ей удалось поспать. Я слушал и ловил каждую интонацию, пытаясь определить, стало ли ей легче. Иногда задавал короткие вопросы, но специально не затягивал разговор.

После разговора снова включил звук телевизора.

Мне оставалось дождаться окончания финала и вернуться домой. В свободное от просмотра телевизора время я старался не тупить постоянно в номере, а ловил каждый момент, чтоб развеиваться, прогуливаясь по Москве и осматриваясь.

Один раз даже посетил Третьяковскую галерею в Лаврушинском переулке.

Зашёл без особого плана, просто решил посмотреть, что успею. В итоге провёл там несколько часов.

К Репину я подошёл не сразу. А в зале с его работами задержался у «Не ждали ». Картина была знакома ещё со школы, но вживую меня зацепило совсем не то, что обычно рассказывали на уроках. Я долго смотрел на лица… На вошедшего человека, на женщину, на остальных членов семьи. Вроде бы все стоят неподвижно, а ощущение такое, будто сцена продолжается прямо перед тобой, ещё немного и кто‑нибудь заговорит.

Потом дошёл до Левитана.

У ' Золотой осени' я остановился надолго. Слишком простой сюжет, если пересказывать словами: деревья, вода, поле, осень. Но на картине всё это почему‑то не выглядело простым. Воздух казался прохладным, прозрачным, а жёлтый цвет не был декоративным – скорее напоминал о том, что тепло уже заканчивается. Мне нравилось у Левитана именно это. Он умел сделать пейзаж не просто изображением места, а каким‑то состоянием, в которое ты на несколько минут попадаешь сам.

У «Марта» задержался ещё дольше. Там вообще почти ничего не происходило. Снег, дорога, деревья, солнечный свет. И всё равно хотелось смотреть. Наверное, потому, что в хорошей картине иногда достаточно нескольких вещей, если они поставлены на свои места.

Я не разбирался в живописи настолько, чтобы рассуждать о школах и направлениях часами, но хорошие картины отличал. Мне нравилось иногда читать про художников, смотреть каталоги, запоминать работы. В этом было что‑то противоположное моей обычной жизни. В бизнесе всё имело функцию: сервер должен работать, договор должен защищать, деньги должны приносить деньги. Картина ничего из этого не обязана была делать. Она просто существовала, и от неё почему‑то становилось легче думать…

Я даже вспомнил свою давнюю мысленную договорённость с самим собой: когда действительно стану очень богатым, первым предметом роскоши куплю себе McLaren.

А вот вторым… картину!

Не обязательно какую‑то безумно дорогую вещь ради имени на табличке. Мне хотелось настоящий пейзаж. Природу, в которой можно было бы остановиться глазами. Левитана, если когда‑нибудь повезёт настолько, что нужная работа окажется на аукционе, или кого‑нибудь сопоставимого уровня. Купить её через Christie’s или Sotheby’s, повесить дома и иногда просто стоять перед ней, не включая телевизор и не открывая ноутбук.

Впрочем, до таких покупок мне пока было далеко. Или, точнее… далековато. Сейчас я приехал в Москву совсем за другим.

Но в галерее на пару часов вообще перестал думать о ставке и о том, что должно произойти через день, через месяц, через год. Ходил по залам, возвращался к понравившимся картинам, иногда просто стоял перед ними, пока вокруг проходили другие посетители.

Потом вышел обратно на московскую улицу и направился домой, напитавшись положительных впечатлений.

К решающему дню нервничал я уже вполне серьёзно. Выяснилось, что помнить итог и смотреть, как к нему идут, совсем по‑разному ощущается. В памяти всё уже было закончено, а здесь каждый розыгрыш ещё мог пойти не так. При каждом неудачном розыгрыше хотелось вскочить. При удачном я начинал прикидывать деньги, после чего сам себя одёргивал.

Прогрессивный предприниматель, да уж. Осталось начать советовать телевизору, куда подавать, словно Сергей Юрьевич Беляков.

Третьего декабря счёт встречи стал два‑два. Теперь всё должен был решить пятый матч. Я сел перед экраном, с маленькой чашкой кофе в руке. Которую в итоге выдул в два присеста.

Сафин против Акасусо. Именно этот матч я и ждал.

Я знал, чем он закончится. Знал счёт, знал, кто заберёт решающее очко. Но знание почему‑то совершенно не отменяло ощущения, что я сейчас смотрю обычный живой матч, исход которого мне неизвестен.

Когда Марат взял первый сет шесть‑три, я наконец откинулся на спинку дивана. Плечи ныли от постоянного напряжения. Я размял шею и взял бутылочку с водой, но выпить сразу не успел, отвлёкся на экран. Казалось, что всё идёт именно туда, куда должно.

Второй сет ушёл аргентинцу с обратным счётом.

У меня свело живот. Я поставил бутылку на стол и перечитал счёт на экране. Всё ещё сходилось с памятью, только от этого знания было удивительно мало толку. Я мог хоть десять раз мысленно повторить себе будущий результат, но мяч от этого не становился предсказуемее.

Было страшновато. Ладони покрылись холодным потом, руки немного потрясывало.

Можно было выключить телевизор и узнать результат позже. Подумав об этом, я даже взял пульт. Затем положил его рядом. Уходить сейчас казалось ещё хуже, чем сидеть и дёргаться.

Я прошёлся по комнате с телевизором, зашёл в комнату с широкой кроватью, посмотрел в окно, потом вернулся к телевизору и дивану. Пока шёл третий сет, несколько раз обнаруживал, что сижу с поджатыми пальцами ног. Расслаблял их, ненадолго успокаивался и снова смотрел на игру. Сам понимал, насколько это нелепо, но остановиться не получалось.