Дома пришлось освобождать место для вещей. Выяснилось, что моя просторная двухкомнатная квартира рассчитана главным образом на мою просторную жизнь. Сумки оставались в проходе, пока я переставляла обувь и освобождала полку.

Вещи вроде бы были обычные – одежда, документы, какие‑то баночки, бабушкины полотенца, несколько книг, учебники. Но их оказалось слишком много для квартиры, в которой до этого почти всё пространство принадлежало одному человеку. Я вдруг увидела собственную жизнь со стороны: стол, кресло, другая мебель, техника, одежда, книги, кошачьи игрушки. Всё на своих местах. И теперь посреди этого порядка стояли чужие сумки и лежали чужие вещи.

Алиса вышла посмотреть на гостей. Обнюхала бабушкину сумку, потёрлась о её ногу. Потом дождалась, когда бабушка сядет, и забралась к ней на колени.

– Какая ласковая, – сказала бабушка и погладила её.

Кошка заурчала. Мне досталась короткая проверка взглядом, на этом моё участие закончилось.

Я принесла покрывало, укрыла бабушке ноги вместе с хвостом Алисы. Хотя бы кошке вся эта затея понравилась сразу. Она уже лежала поперёк чужих коленей и никому ничего не объясняла. Мне бы так научиться.

Перед сном Сашка спросил, куда убрать свои вещи, чтобы утром мне не мешали. Я показала свободное место и задержалась рядом, хотя он уже отвернулся к сумке.

– Ты мне не мешаешь, Саш. Устроимся понемногу.

Он кивнул, даже не сняв наушников, и я не поняла, услышал ли он меня целиком. Повторять не стала. От одних и тех же утешений меня саму за эти дни уже подташнивало.

Он начал раскладывать одежду аккуратными стопками, стараясь занять как можно меньше места. Я заметила это и хотела сказать, чтобы не переживал, что квартира теперь и его тоже. Но фраза показалась слишком большой и слишком правильной. Я просто показала, куда можно положить остальные вещи.

Ночью бабушка вышла в коридор и долго искала выключатель. Я проснулась, включила свет и показала, где он. Она извинилась, что подняла меня, отчего мне захотелось немедленно расплакаться.

Я лежала и смотрела на неё в полумраке. Маленькая фигура в чужой квартире, босые ноги, ночная рубашка. Она даже здесь старалась не причинять неудобств.

– Бабуль, буди, если что нужно. Серьёзно, я усну потом.

Бабушка погладила меня по руке, прежде чем вернуться в комнату. Я ещё немного постояла в коридоре. В собственной квартире я теперь тоже почему‑то старалась ходить осторожно, чтобы ничего не задеть.

Ирина нашла квартиру быстро и позвонила, когда я пыталась разобраться с Сашкиными школьными бумагами. Часть мы привезли с собой, за остальными ещё предстояло съездить в посёлок.

– Есть трёхкомнатная по вашим предпочтениям. Дом кирпичный, состояние жилое. Школа рядом, можно пешком ходить. Давайте посмотрим.

Я поехала вместе с бабушкой. Ей предстояло там жить, и командовать выбором обоев я хотя бы не собиралась…

На просмотре бабушка сначала молчала, только в кухне попросила разрешения проверить воду. Потом потрогала батарею и спросила, где здесь покупают хлеб.

Ирина объяснила, как пройти к магазину. Я смотрела на бабушку и ждала. Та ещё раз прошлась по квартире, остановилась у окна.

За окном был обычный двор с детской площадкой и припаркованными машинами. Ничего особенного. Но бабушка смотрела долго, будто пыталась представить здесь своё утро: выйти за хлебом, вернуться с пакетом, открыть эту дверь своим ключом.

– Сашке в школу далеко?

– После просмотра дойдём, проверим, – предложила Ирина.

Мы сходили. По дороге бабушка спросила про остановку и уже на обратном пути сказала, что квартира хорошая. Я выдохнула, хотя до этого старалась изображать спокойного покупателя.

Она даже спросила, сколько здесь обычно платят за коммунальные услуги. Я ответила, что узнаю. Потом ещё раз посмотрела на подъезд и сказала, что лестница нормальная.

Я поняла, что решение принято. Сказала Ирине, что берём.

Оформлением занималась вместе с ней. Приезжала, когда требовалось, перечитывала бумаги по второму разу.

Сделка была оформлена.

Бабушка окончательно решила продавать свой дом, когда мы уже готовились к переезду.

– За домом с душой следить надо, – сказала она. – А квартиранты какие там будут? Петровичи с Кузьмичами да с Иришками всякими? Всё запустят нафиг.

Я посмотрела на неё. Бабушка поправила край скатерти, словно ничего особенного не сказала.

– Значит, оба продаём?

– Оба. Чего уж теперь.

Я ожидала, что она будет держаться за дом до последнего, пытаться найти выход из ситуации, при котором не придётся с ним прощаться. Наверное, поэтому её согласие прозвучало почти неожиданно. Но, похоже, она уже сама поняла то, что мне было страшно произнести: возвращаться туда больше некому.

С домами всё шло медленнее, чем с квартирой. Приходилось отвечать на звонки и повторять, что просто так отдавать их мы не собираемся. Покупатели нашлись на оба, о цене договорились. До окончательных расчётов оставались бумажные дела, поэтому эти деньги я пока даже мысленно убрала из доступных. Они приехали на просмотр тогда же, когда и мы там снова оказались.

Теперь можно было вывозить остальные вещи. Мы снова приехали в посёлок, открыли шкафы, и я довольно быстро перестала понимать бабушкину систему отбора. Некоторые вещи она отдавала соседям сразу. Из‑за других спорила со мной. Мы приехали на такси с Вадимом, как обычно, а в самом посёлке бабушка свела меня с одним мужиком, у которого был свой грузовик. Его там все называли Михалыч. Мы договорились о цене, он подогнал грузовик к домам и мы постепенно носили всё к нему. Что полегче. А что потяжелее – Михалыч с ещё одним соседом помогали перетаскивать. За отдельную плату, разумеется. Коли просишь мужчину помочь тебе что‑то тяжёлое потаскать – нужно ему платить за потраченное время и приложенные усилия. Для меня это было слишком очевидно.

– Это зачем? – спросила я, подняв какую‑то старую кастрюлю.

– А что с ней?

– Ничего. Просто там уже есть таких три. Предыдущие хозяева же оставили много посуды.

– Эта хорошая. Своя. Родная.

Я поставила кастрюлю обратно. Спорить о кастрюле после всего остального мне показалось бессмысленным.

– Швейную машинку заберём, – сказала бабушка, когда я задержалась возле её «Чайки».

– Я и не предлагаю её оставить.

– Ты так смотришь просто…

– Бабуль, я вообще сейчас плохо выгляжу. Загружаем машинку.

То, что не увозили, выставили для продажи прямо там. Что‑то типа американских «гаражных распродаж». Соседи приходили посмотреть, торговались. Я назначала цену, бабушка тут же поправляла, потому что знала, сколько эта вещь стоила когда‑то. Пришлось несколько раз объяснить, что обратно в магазин мы её уже не отнесём.

Сашка носил вещи к машине. В комнате ему попались шахматы, и он отложил их к своим сумкам. Я заметила и ничего не сказала. Боялась спугнуть даже такое небольшое желание взять что‑то с собой.

Кузю он забирал сам. Пёс мешал собираться, лез под ноги и пытался выскочить за калитку. Мне хотелось привязать его до отъезда, но Сашка уже держал его рядом и разговаривал с ним. За последние дни столько слов подряд от брата я ещё не слышала.

Перед самым отъездом я оглянулась на родительский дом. Комнаты стали непривычно пустыми. Там, где ещё недавно стояли вещи, остались светлые прямоугольники на стенах. На кухне бабушка последний раз проверила шкафы, выключила свет и закрыла дверь.

Она ещё немного постояла у крыльца, посмотрела на окна и поправила воротник пальто. Я не торопила. Куда теперь торопиться… Возможно, последний раз в жизни кто‑то из нас тут.

Закрыла потом двери и своего пустого дома.

Я ничего не сказала. Не знала, что тут вообще можно сказать. Двинулись мы обратно на двух машинах: такси для нас и Михалыч с напарником на грузовике везли всё то имущество, которое бабушка и Сашка решили забрать.