Юра смотрел на меня и ждал. Я поднял глаза.

– Он тебе так пишет всегда? Со смайликами?

– Всегда. Он вообще… ну, весёлый. Все ржут, когда он рядом. Я тоже ржал.

Он сказал «ржал» и скривился, как от кислого.

– То есть ржал того, когда он был рядом. А не от его сообщений после наезда…

– После этого перестал?

– После этого я дня три телефон в руки брать боялся. Открою, а там это, и сразу закрою. А через какое‑то время опять лезу, проверить, вдруг привиделось.

Он говорил всё быстрее, будто теперь, когда начал, уже не мог остановиться.

– Я сначала думал, что если никому не покажу, то как будто этого и не было. Глупость какая‑то.

– Я смотрю, в тот вечер только его сообщения. Ты ему не ответил. Почему? – спросил я.

Юра посмотрел на экран, но брать телефон не стал.

– Я испугался дикости его поступка… Никак не смог это прокомментировать. Потом через неделю в компании видел, он вёл себя как обычно. Ну, чуть тише. Я тогда думал, может, показалось. Может, он никого не сбил, просто по пьяни бредил.

– А потом?

– А потом по телевизору показали. Про девушку, про Макеева. Улица совпала, время совпало. Я сложил. Вернее, показали‑то не потом, это я увидел потом. Не очень интересуюсь новостями, политикой всякой.

– А стоило бы, Юра. Ты уже взрослый человек.

Он кивнул, будто спорить с этим ему было нечем.

Он снова взялся за кружку, и я увидел, что каркаде в ней почти не убавилось. Держался за неё, как за поручень в автобусе.

– Неделями сложить не мог, – сказал он тихо. – Точнее, сложил‑то сразу, а прийти не мог.

– Чего боялся?

Он пожал плечами и поднял глаза на медведей в автомате.

– Всего подряд. Что Кирилл узнает, что папа его узнает, а папа у него полгорода знает. Что меня в компании потом… ну, понятно. Ещё боялся, что вы мне не поверите. Или наоборот, поверите, что‑нибудь сделаете, а виноватым в итоге окажусь я. В общем, думал, что мне в любом случае прилетит, если только не залягу на дно.

Он говорил уже совсем тихо. В какой‑то момент перестал смотреть на меня и уставился в стол.

– А что изменилось?

– Внутри что‑то перевернулось. По телеку сказали, что девушка очнулась. И я подумал, ей же наверняка захочется узнать правду, кто это был на самом деле. Почему… За что… А то они там уже вторую версию придумывают, я слышал. Сначала руль сломался, теперь ему плохо стало.

Он фыркнул.

– Им плевать на Лену. Им главное – отмазать младшего. Плохо ему стало, ага. Я эти эсэмэски наизусть выучил.

На последнем слове голос у него дрогнул.

– Я понял, что Лена и её окружение имеют право знать правду, даже если мне очень страшно…

И он замолчал.

Я его не стал добивать. Нечего было добивать, он и сам справлялся. Девятнадцать лет, общая компания, папа Кирилла – босс в региональном департаменте. Я в его возрасте, в первой своей жизни, тоже не был героем. Я в его возрасте вообще, по‑моему, в основном пиво пил и в «Диабло» рубился. И не думал о высоких материях.

Разница была только в одном. Тогда мне не приходилось решать, что делать после того, как мой приятель сбил человека и написал мне об этом с тремя смеющимися рожицами.

– Ты пришёл. Это главное.

Он кивнул, не поднимая головы.

– Я сниму экран, – сказал я. – Разрешишь?

– На что?

Хороший вопрос. Телефон у меня был с камерой, но такой, что на снимках любой текст превращался в кашу. Вернее, не совсем в кашу, телефон‑то хороший для своего времени, но… Но была идея получше. В машине, в бардачке, лежала камера для роликов. Я её возил с собой уже месяц, с тех пор как объезжал сервисы. А до новых роликов пока руки всё никак не доходили из‑за всей этой чехарды в моей жизни.

– Подожди минуту.

Я вышел на улицу. Снег валил мокрый, крупный. Пока дошёл до машины, плечи промокли. Камера лежала там, где я её оставил. Я достал её и на секунду задержал руку на дверце бардачка, посмотрев в лобовое стекло. В голове мелькнуло неприятное ощущение: если аккумулятор сядет сейчас, второго шанса может не быть…

Я проверил индикатор зарядки. Половина.

Половины хватит.

Я вернулся, отряхнулся у автомата с медведями и сел обратно.

Свет в кафе был жёлтый и слабый. Я из вежливости попросил у женщины за стойкой разрешения пересесть под лампу у окна, и она пожала плечами. Юра тоже перебрался, вместе с кружкой.

Он положил телефон на стол и не отпускал его сразу, словно всё ещё сомневался, стоит ли вообще позволять мне это делать. Всё ещё побаивался парнишка. Потом разжал пальцы.

Первое сообщение снял целиком, вместе с номером отправителя и временем. Потом ближе, только текст. Потом чуть сбоку, чтобы блик от лампы не ложился на слова. Второе и третье сообщения прошли по той же схеме.

Я старался не торопиться. Один раз навёл резкость, сделал снимок, проверил. Потом ещё один. В голове всё время сидела простая мысль: эти фотографии должны быть читаемыми даже не для меня сейчас, а, главным образом, для человека, который увидит их и будет знать, как использовать по назначению. Для Аркадия и их семейного адвоката.

Я убрал камеру и понял, что не помню, что снял.

Руки сделали, глаза видели, а голова в это время была где‑то на Холодильной. Попал ли номер в кадр на втором сообщении, я сказать не мог. Читается ли время на третьем, тоже.

Блин, у меня ОКР что ли развивается? Ну нафиг! Надеюсь, что нет!

– Погоди. Ещё раз, – сказал я. – После увиденного думается только об увиденном. Мозг отключается.

– Да, конечно, Артём.

Я снова включил камеру.

Второй заход я делал уже медленно. Каждый снимок смотрел на экране камеры, увеличивал, проверял цифры. Номер Кирилла в верхней строке, дата и время, сам текст, смайлики. Всё читалось.

Я пересмотрел первый кадр. Потом второй. Потом третий. На четвёртом задержался дольше, чем требовалось. Время было видно. Номер был виден. Текст не расплывался. Даже жёлтые рожицы смотрели на меня своими идиотскими открытыми ртами.

Теперь это было не просто сообщение на чужом телефоне. Это была зафиксированная вещь.

Пока я держал камеру над Юриным телефоном, у меня перед глазами всплыло:

[Матрица: битые пиксели]

Над его «Нокией». Аккуратная надпись, серая, как всегда.

Я чуть не ухмыльнулся вслух. Что было бы крайне неуместно для ситуации. Спасибо, дорогой интерфейс. Очень ценно. Передо мной лежит доказательство того, что человек сбил мою девушку пьяным и обкуренным, а мой уникальный дар сообщает мне, что у телефона свидетеля три битых пикселя в левом нижнем углу. Гениально. Как всегда, точно по делу. Ладно хоть что тег не показал уровень качества отображения тех сообщений по шкале ахреневания. И на том спасибо!

Я мотнул головой, и надпись пропала.

– Что? – спросил Юра.

– Ничего. Мысли.

Он снова посмотрел на свой телефон. Теперь уже без всякой улыбки.

Сообщения я попросил не удалять. Ни в коем случае. И телефон не терять, не менять, не давать никому. Юра сказал, что телефон у него один и он всё прекрасно понимает.

– Вы меня не называйте, – сказал он, когда я убрал камеру. – Ладно? Ну, что это от меня.

Я отпил латте. Он уже остыл и стал каким‑то слишком приторным и невкусным. Несколько секунд я смотрел в стакан, прежде чем ответить. Хотелось дать ему простой ответ, который снимет страх. Но простой ответ здесь был бы ложью.

– Юр, я тебе честно скажу. Не могу обещать.

Он встрепенулся.

– Почему?

– Потому что есть разница между «не назову» и «не смогу не назвать». Первое я тебе обещаю прямо сейчас. Никому. Ни отцу Лены, ни следователю, ни друзьям. Сам, по своей воле, я твоё имя не скажу.

Он чуть расслабил плечи, но ненадолго.

– А второе?

– А второе… Смотри. Эти запечатленные факты его сообщений сами по себе следователю ничего не дают. Кто угодно мог набрать такой текст на любом телефоне и щёлкнуть его камерой, подфотошопить номер, метки. Чтобы они стали доказательством, нужен твой аппарат с сим‑картой, с датой, с реальным номером Иванова‑младшего в отправителях. Дойдёт дело до нормального следователя, и он первым делом спросит, откуда у меня эти медиа. Тогда мне придётся или врать ему, или называть тебя.