– Шшсс.

И снова делала упражнение.

Когда‑то я сам это наблюдал со стороны, когда‑то она рассказывала.

Кормили её хорошо. Аркадий отдельно договорился насчёт эксклюзивного питания, и Катя сказала мне об этом с таким смущением, будто извинялась за роскошь.

Я сказал, что после всего, что Лена пережила, последняя вещь, за которую кому‑либо стоит извиняться, – это нормальная еда.

Катя улыбнулась и всё равно ещё раз объяснила, что они просто хотят, чтобы Лене было получше.

Я стоял у окна, смотрел на тополя и ловил себя на неприятной мысли.

Некоторое время назад в этом же городе одну молодую женщину ударили по голове у собственного подъезда. Она пролежала в коме две недели, потом очнулась, потом перевелась в отдельную палату, а потом выторговала себе досрочную выписку и врача на дом. Я это знал не из воздуха. Я это знал из её собственного портала, где вышла аккуратная заметка без подробностей, и из обсуждений на её же форуме, где люди подробностей добавили.

Теперь передо мной была почти та же последовательность: тяжёлая травма, реанимация, пробуждение, отдельная палата.

Совпадение было чисто бытовое. Отдельная палата, чтобы человеку было тише спать. У любого, у кого есть деньги, первая мысль ровно такая же.

Но мозг у меня устроен паскудно. Он складывает узоры даже там, где узора нет, и потом ещё требует за это медаль.

Я постоял у окна ещё немного и мысленно перебрал всё заново. Никакой связи. Ни одного факта, который позволял бы её провести. Просто два похожих случая, которые случайно легли рядом в моей голове.

Я эту мысль взял за шкирку и вынес за дверь.

К чёрту Вершинину. Здесь лежала Лена. Она постепенно возвращалась в нормальную жизнь, училась заново пользоваться собственным телом, злилась на физиотерапевта и иногда пыталась спорить с врачами. Вот это было реальным.

А всё остальное я пока оставлял за дверью.

В первую очередь – Марину Вершинину. У неё были свои тексты в изданиях, свои расчёты и своя война со мной. К Лене это не имело никакого отношения. Если только Вершинина это не устроила. И если это окажется так, я с ней буду говорить совершенно иначе и другими методами.

Я посмотрел на четыре тополя за окном и… просто улыбнулся.

Вскоре я привёз Лене её ноутбук.

Он всё это время лежал у меня дома, на тумбочке, потому что она оставила его там, когда последний раз перед ДТП была у меня. Между делом, присмотревшись к нему своим технически продвинутым взглядом ещё дома, я увидел: [Аккумулятор: ёмкость 43%. Ресурс выработан]. Спасибо, дорогой интерфейс.

Съездил, купил новую батарею для её девайса. Заодно купил новинку – USB‑модем с SIM‑картой – тогдашнюю «флешку с интернетом». Wi‑Fi в больничной палате в две тысячи шестом году, конечно, никто не раздавал, а сидеть там неделями без интернета Лене было бы совсем тоскливо. С модемом она хотя бы могла выходить в сеть прямо с кровати. Пусть и очень медленно.

А уже потом, да, привёз.

Dornet у неё стоял и на ноутбуке, и на телефоне. Естественно. Девушка владельца мессенджера сидит в мессенджере с самого начала, это не обсуждается.

Я поставил ноутбук на прикроватный складной столик, развернул экраном к ней и включил.

– Тём, я, наверное, не смогу печатать, – просипела Лена. – У меня в правой руке игла.

– Ты попробуй. В мессенджере мне напиши что‑нибудь.

Она попробовала. Медленно, одним пальцем.

«привет»

Я сидел в полуметре от неё, смотрел в свой экран телефона и ответил:

«привет. голосом не говори. болит же»

«ты рядом сидишь. это выглядит так смешно»

«ага. зато голосовые связки не болят, голова не напрягается»

Она посмотрела на меня, и я увидел, как у неё разгладился лоб.

Дальше мы переписывались почти час. Она печатала короткими кусками, отдыхала, потом печатала снова. А я отвечал ей голосом. Я узнал, что медсестра ночью с кем‑то ругалась по телефону, что за окном на ветке сидит наглая ворона, которая смотрит в палату, и что нового физиотерапевта зовут Оксана и она довольно непреклонная, но хорошая.

«ворона… знак» – написала она. – «мама тебе рассказывала про первый класс?»

– Рассказывала. Ты принесла ее домой с перебитым крылом. В портфеле. И говорила, что все учебники несла в руке, чтоб вороне было удобно.

«она меня клюнула в палец а потом улетела и не попрощалась»

– Неблагодарная птица.

«просто она была птицей, которая очень любила свободу. несистемная птица. прямо, как мы с тобой»

Через полчаса она уснула прямо так, с рукой на клавиатуре. Я осторожно вытащил ноутбук, закрыл крышку, сложил столик, поставил технику на тумбочку.

И подумал, что за всё время, пока я строил свою переписку для кнопочных телефонов и считал трафик в килобайтах, я ни разу не представлял её вот такой. Человек, которому больно говорить, пишет человеку, сидящему рядом, и от этого им обоим легче.

Ну хоть что‑то я в этой жизни сделал не зря.

Мы заговорили про паром.

Она уже могла держать разговор минут двадцать подряд, если не смеяться. Смеяться ей было запрещено рёбрами, и это оказалось самым тяжёлым ограничением из всех.

– Тём.

– М?

– Я тут лежу и думаю всякое.

– Это опасно.

– Не перебивай, я собиралась. – Она подышала. – Я про август. Про паром.

У меня внутри что‑то мягко провалилось вниз, как лифт на один этаж.

– И что про паром?

– Ты тогда сказал, что плохо переносишь большие суда. – Она смотрела в потолок. – Тём, я не глупая. У тебя были белые губы. У тебя пульс на запястье стучал так, что я его пальцами чувствовала. Люди, которые плохо переносят суда, зеленеют и идут блевать. В общем, они выглядят как‑то не так, как выглядел тогда ты.

Я сидел и молчал.

Вот он, момент. Я его сто раз проигрывал в голове. Девушка лежит с травмированной головой и сломанной ногой, ей нельзя волноваться, и она сама, первая, открывает мне «ту дверь». Заходи. Скажи хоть половину.

Я мог сказать лишь половину. Крупица правды, намазанная обильно слоем выдумки. Мог сказать, что якобы несколько лет назад попал в кораблекрушение и с тех пор с этим живу. Без даты, без конкретики, без две тысячи двадцать шестого, без iPhone 17 Pro Max. Без того, какими станут пропащими и деградирующими многие дамы в двадцать шестом и как их кумир Яночка будет учить «раскрывать ворота», держа горящую свечку прямо перед… собственно… воротами. Без того, как психологини и коучессы в Говнограме начнут массово скамить своих же «сестриц», впаривая «марафоны желаний» и прочее дерьмо в виде дорогостоящих курсов, подтверждая аксиому, что настоящий враг для женщины – это другая женщина.

Просто травма, просто прошлое, просто человек, который не любит рассказывать. Максимально абстрактно.

Это было бы враньём меньшего калибра, хотя и всё же враньём.

– Была одна история, – сказал я. – С водой. Давно. Я про неё не могу говорить, Лен. Не потому что не доверяю. Потому что не могу.

Она повернула голову. Медленно, на свои двадцать градусов.

– Я и не прошу рассказать.

– А что ты просишь?

– Чтобы ты не врал мне про плохую переносимость больших судов, – сказала Лена. – Скажи: не могу. Я приму. Мне двадцать лет, а не восемь. Я понимаю, что у тебя есть весомая причина не говорить. Я понимаю, что это скорее всего как‑то связано с тем, чтобы меня защитить. Не вопрос. Просто не выдумывай сказки в таких ситуациях, говори как есть, что не можешь. В душу лезть не буду, манипулировать и изображать из себя обиженную жертву тоже не буду. Главное, чтобы между нами была только честность.

Я кивнул.

– Окей. Договорились.

Она помолчала, и я думал, что тема закрыта. Она не была закрыта.

– Тогда и я скажу, – она набрала воздуха, сколько получилось. – Вы с папой говорили о том, почему они много о тебе не знали? Кто‑то из вас поднимал эту тему?