– Утром. Дома. Умер. Мне сказала бабушка, подробностей я не знаю.

Ещё пауза, короче.

– Куда ехать? Я выделю тебе из нашего парка машину с водителем, нормальную, не эту твою тюменскую самодеятельность с такси. И до посёлка, и обратно, и сколько надо там.

– Не нужно…

– Чтобы надёжнее.

– Ринат. Не нужно.

– Деньги? На похороны уходит больше, чем люди рассчитывают, я знаю, о чём говорю.

– У меня есть деньги. Ты ж сделал меня рублёвым мультимиллионером. И свои имеются. У меня всё есть.

Он замолчал, и я слышала, как он дышит.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Если понадобится – просто набери. В любое время суток.

– Хорошо. Спасибо.

– И, Марина…

– Я справлюсь.

– Ладно, я понял, – сказал он.

Он положил трубку первым, и я осталась сидеть с телефоном в руке.

Я ещё какое‑то время смотрела на экран, хотя там уже ничего не было. Ринат не стал расспрашивать дальше, не начал утешать, не полез с советами. Просто предложил решить то, что можно решить деньгами и организацией процесса. Наверное, поэтому я и согласилась на его помощь мысленно, хотя вслух отказалась. Согласилась в том плане, что если что‑то и правда нужно будет, пока я там – я позвоню. Но постараюсь справиться сама.

Алиса возилась под столом с игрушечной мышкой. Той самой драной, с оторванным хвостом, которая ей нравится больше всех купленных. Подбросила её, потеряла, нашла, снова подбросила и погналась за ней в коридор, разъезжаясь лапами на повороте.

Я смотрела на неё несколько минут.

Просто сидела и смотрела, как кошка гоняет по полу тряпичную мышь.

Всё вокруг продолжало существовать совершенно нормально. Холодильник гудел. За окном кто‑то ходил по двору, громко разговаривая, хлопнула дверь подъезда. Алиса возилась со своей мышью и вообще не подозревала, что сегодня утром у меня умер отец. Котейка ж, у неё свои кошачьи заботы.

А потом меня накрыло.

Я закрыла лицо руками и заревела так, как не ревела ни в этой жизни, ни, кажется, в прошлой.

Взахлёб, с подвыванием, некрасиво, с текущим носом и трясущимися плечами. Меня выгибало от этого рёва, я хватала ртом воздух и снова начинала. Я пыталась остановиться, вдохнуть нормально, взять себя в руки, но тело будто решило, что сегодня оно само разберётся со всем тем, что я несколько часов держала внутри.

И самое мерзкое – я ничего не могла с этим сделать.

Я привыкла держать себя в руках. Разобраться, разложить, принять решение, перейти к следующему пункту. Даже когда больно, даже когда страшно, даже когда хочется послать всё к чёрту – сначала понять, что делать, а потом делать.

А тут делать было нечего.

Оставалось только плакать.

Я плакала о человеке, с которым за последнее время виделась совсем ничего. Он ведь и в больницу ко мне тогда не смог приехать, только по телефону общались… У каждого свои дела, своя работа, свои заботы. Но я помнила его голос, его привычку сначала выслушать, а потом спокойно сказать то, что действительно думает. Помнила, как он спрашивал, как я, как работа, что у меня получается, что не получается – особенно наша задушевная беседа на Новый год. Его советы я сначала мысленно отправляла куда подальше, а потом… обнаруживала, что он был прав.

Он никогда не пытался меня переделать. Он и Марину Вершинину так воспитывал, очевидно. Просто разговаривал со мной как со взрослым человеком, которому есть что сказать и который сам решит, что с этим делать.

И почему‑то именно это теперь оказалось самым страшным.

Я плакала о человеке, которого почти не было рядом.

О мужчине, который был мне не отец. Но был тем, который занимал в моей жизни не менее ценное место.

Я не хотела признавать эту простую вещь. Она была неудобной, неправильной, какой‑то слишком сентиментальной. Гораздо проще было считать его просто хорошим человеком из моей фоновой жизни, что досталась мне от настоящей Марины.

И вот сейчас он умер.

И выяснилось, что вместе с ним умерло что‑то ещё. Какая‑то возможность услышать знакомый голос, адекватно подискутировать о чём‑то насущном, получить очередной совет и сделать вид, что я и без него всё знаю. Пусть это и случалось редко…

Этой возможности больше не было.

Алиса пришла на звук, потопталась и запрыгнула ко мне на колени. Я вцепилась в неё обеими руками и продолжила реветь ей в загривок, а она терпела и даже урчала, зараза мохнатая. Я уткнулась лицом в её тёплую шерсть…

Кошка просто лежала у меня на коленях, урчала и никуда не собиралась уходить.

Минут через двадцать отпустило.

Не прошло, конечно. Просто закончилась первая волна, после которой уже можно было дышать, не захлёбываясь. Я ещё какое‑то время сидела неподвижно, чувствуя неприятную пустоту внутри и тяжесть в голове.

Потом встала, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало.

Опухшие веки, красный нос, тушь под глазами.

Мудрая утончённая женщина, видавшая в жизни немало рыдала навзрыд. Сама от себя такого не ожидала.

Я постояла перед зеркалом ещё несколько секунд, потом вытерла лицо полотенцем.

Ну и хрен с ним. Этого никто не видит. А кошка никому не расскажет.

Я достала из шкафа сумку и начала собираться. Чёрное платье, чёрный свитер, тёплые вещи, потому что в доме печка и по ночам холодно. Это посёлок – температура ниже, чем в крупном городе. Обувь попроще и практичную. Деньги наличными, сколько было дома, и завтра с утра ещё сниму.

Потом позвонила в диспетчерскую и заказала машину на семь утра.

– Куда ехать? – спросили меня.

Я назвала посёлок. Мой родной Зажопинск, как я его про себя ласково называла первые месяцы, пока не поняла, что это единственное место на земле, где меня ждут просто так.

– Приняла, – сказал диспетчер. – Дорога, правда, после дождей…

– Я знаю, какая там дорога. Семь утра.

Легла я в двенадцатом часу и, разумеется, не сразу заснула.

Лежала, слушала, как по карнизу капает, и думала о том, что завтра надо будет войти в дом, где больше нет живого отца, и посмотреть в глаза матери, брату, бабушке. Для них он был вообще центром мира…

В этот момент мне вспомнилось кое‑какое знание из моей прошлой жизни. Знание про Филиппины. Бывала там на отдыхе, на Боракае, например. И однажды довелось там через местных знакомых столкнуться с ситуацией…

Так вот, там похоронные мероприятия в корне отличаются от тех, к которым я привыкла в своих обеих жизнях. Смерть взрослого человека там тоже явление грустное, но не конец света. Никто не падает и в истерике не бьётся об пол. Никто потом на месяцы и годы не уходит в депрессию. Думаю, там смерть воспринимается с более простым подходом – как неотъемлемая и неизбежная часть цикла жизни человека, что ли. Отмерено столько лет? Ну, значит, столько. Человек там умирает – грусть, сдержанные слёзы, тоска. А потом сразу же семья начинает готовиться к многодневному прощальному… не знаю, как это назвать. Застолью. Пусть будет – прощальное застолье.

Готовят комнату, обустраивают там что‑то вроде поминального уголка. Тем временем умершего увозят в морг, там подтверждают факт смерти, бальзамируют тело в несколько этапов, надевают верхнюю одежду, привезённую родственниками. А потом укладывают в гроб.

Но гроб специальный – по форме он такой же, как и везде, но умершего накрывает прочное стекло, а сверху уже крышка. То есть тело лежит в герметичном пространстве со стеклянной поверхностью.

Затем, через несколько часов приготовлений и бальзамирования, гроб увозят в дом родственников, заносят в ту самую подготовленную комнату. Устанавливают на подставки, позади стоят канделябры с толстыми свечами, которые по мере догорания постоянно нужно менять на новые. Открывают крышку.

И всё. Любой желающий может подойти, посмотреть на умершего, поцеловать стекло, что‑то сказать, попрощаться, сделать фото или видео, чтобы выложить в сторис.