Они стояли и смотрели на меня, и лица у них были такие, что я на секунду остановился посреди коридора.

Потому что они улыбались.

Не той вежливой улыбкой, которой люди встречают знакомых. Они улыбались совершенно открыто, почти по‑детски, и глаза у них были мокрые.

– Артём, – сказал Аркадий. – Она открыла глаза. Даже не верится!

Я не сразу понял смысл этих слов.

Потом понял.

Воздух как будто вернулся в лёгкие, которые работали в режиме максимальной загрузки от моего тревожного бега.

– Чего?..

– Она открыла глаза.

Я дошёл до него, и он поймал меня за плечо.

– Час назад, – говорил он быстро, глотая. – Врач сказал, реакция есть, разговаривает. Слабо, но разговаривает. Она там… Заходите. Врач сказал – по одному и недолго. Мы уже были.

Я кивнул.

Кажется, я даже что‑то ответил, но не помню что.

Халат я надевал одной рукой, шапочку натянул криво, бахилы вообще, кажется, не до конца.

В боксе приглушённо горел ночник над кроватью, как и положено для людей, перенесших ЧМТ. Медсестра что‑то отмечала в листе и вышла, коротко на меня глянув.

Лена лежала на подушке и смотрела на дверь.

Глаза открыты. Живые. Мутные, но живые, и они нашли меня и остановились.

Я сел на табурет и понял, что не могу выговорить ни слова. У меня свело челюсть.

Я вообще настраивался на худшее по дороге в больницу… Да и все слова, которые я мысленно произносил к такой встрече последние дни, вдруг оказались ненужными.

Я взял её за руку, и пальцы очень слабо, но шевельнулись у меня в ладони.

Этого движения хватило, чтобы у меня внутри всё окончательно поплыло.

И тут во мне включился долбаный аналитик, которого я ненавижу и который меня столько раз спасал.

Потому что я помнил, что было с Вершининой после её травмы. Я это читал у неё на портале, там была заметка, аккуратная и без подробностей, и ещё на «Вместе» люди обсуждали слив, и в тех обсуждениях фигурировало слово «амнезия». Человек не узнавал родственников и близких. Не помнил собственного имени.

Я вдруг понял, чего боюсь больше всего.

Не того, что Лена не заговорит.

А того, что заговорит и не узнает меня. Не будет помнить нашу тонкую связь…

– Ты меня слышишь? – спросил я хрипло.

Она моргнула.

Я наклонился ближе.

– Скажи, как тебя зовут.

Пауза. Долгая, секунд пять, и за эти пять секунд я успел «умереть» примерно четыре раза.

Я смотрел на её лицо и не дышал.

– Лена, – сказала она. Тихо, шершаво и как‑то с трудом. – Макеева Лена я, Аркадиевна.

Я почувствовал, как пальцы сами сильнее сжали её ладонь, но тут же ослабил хватку.

– А год какой сейчас?

Она нахмурилась. Будто вопрос был слишком сложным и требовал сосредоточиться.

– Две тысячи шестой, если ничего не изменилось за последние минуты… Ты же не первый уже ко мне заходишь. Все эти вопросы задавали, я отвечала. Медперсонал, родители. Просто говорить что‑то трудно, вязко…

Я закрыл глаза.

Несколько секунд просто сидел так, не двигаясь.

– Тём.

Я открыл глаза.

Она смотрела на меня. Смотрела внимательно, снизу вверх (насколько позволял обзор в её неподвижном состоянии), с этим своим выражением, которое я знаю наизусть, – когда она что‑то заметила и сейчас скажет.

Я даже не успел ничего придумать.

– Ты чего такой страшный, блин? Выглядишь как‑то плачевно, – сказала Лена.

Я засмеялся. Вслух, в голос, ближе к пяти утра, в реанимационном боксе, держа её за руку, и тут же почувствовал, что по лицу у меня течёт слеза, и вытирать это было нечем, потому что обе руки были заняты.

Лена смотрела на меня и чуть заметно улыбалась.

А я сидел рядом и впервые за несколько дней позволил себе поверить, что она действительно останется.

За стеклом стояли Аркадий, Катя и делали вид, что смотрят в другую сторону.

У меня отпустило где‑то в районе солнечного сплетения, и я понял, что последние трое суток там был камень размером с кулак.

Она вспомнила институт и то, что у неё висит какой‑то типовой расчёт, вспомнила Таиланд, балкон и вентилятор, который скрипел на второй скорости. Вспомнила геккона Кешу, который квакал по ночам из угла, и сказала про него совершенно отдельным голосом, почти нормальным, будто на секунду вылезла из этой кровати обратно в август.

Она помнила мелочи. Какие‑то совершенно бесполезные, на первый взгляд, вещи, которые сейчас казались мне доказательствами того, что Лена вернулась.

Она уточнила, сколько время. Потом вдруг нахмурилась и сказала, что ей бы скорее к учёбе вернуться, к парам, чтобы ничего нужного не пропустить и не погрязнуть в долгах.

Я объяснил, что с парами потом разберёмся.

Не помнила она одного – как её сбили.

– Я шла, – сказала Лена и немного задумалась, собираясь с мыслями. – Я шла и думала, что опаздываю в автошколу. А, не, какая нафиг автошкола! Она вечером. Дело ж было до обеда. Я направлялась в ГАСУ. И всё. Дальше свет яркий, прям как в фильмах, и всё. Вы тут.

Она попыталась ещё что‑то вспомнить, прикрыла глаза, но через несколько секунд устало отвернулась.

Я не стал её мучить вопросами…

– Так и должно быть, – сказал врач позже, в коридоре, застёгивая на ходу халат. – Амнезия на момент травмы. При тяжёлой черепно‑мозговой такое бывает. Она может помнить события до аварии и не помнить сам момент или некоторый период непосредственно перед ним. Насколько память восстановится, сейчас сказать нельзя.

– Совсем никогда?

– Может не восстановиться. Может частично вернуться со временем. Тут заранее никто не скажет.

Он говорил спокойно, без попытки меня успокоить любой ценой.

– И ещё… Она его и не видела, – добавил он. – По крайней мере, судя по тому, что рассказывает. Машина шла сзади. Возможно, сознание уже было нарушено в момент удара. Если мозг не успел нормально сформировать воспоминание о событии, извлечь его потом просто неоткуда.

Я кивнул. Логично, чёрт возьми. Аргумент технически безупречный и абсолютно бесполезный, потому что единственный свидетель, который был к событию ближе всех, теперь вычеркнут из дела навсегда.

Хотя формально она была жива, разговаривала и помнила собственное имя, институт, Таиланд и даже идиотского геккона Кешу. Но именно нескольких секунд, которые были нужны следствию больше всего, в её памяти не оказалось. То есть… Раз машина наехала сзади, Лена не могла разглядеть ни её, ни её номер при всём желании. Но, возможно, в момент наезда из машины могли крикнуть что‑то вроде: «Привет тебе из Екатеринбурга!» или «Это тебе за то, что лезете со своим Dornet повсюду!», – но нет, даже с этим не получится. Пустота…

– Главное сейчас, что она вас узнаёт, ориентируется и отвечает по существу, – сказал врач. – Дальше будем смотреть по динамике. После такой травмы память и внимание ещё могут какое‑то время работать нестабильно. Ей нужен покой.

Я снова кивнул.

Катя разговаривала с Аркадием о чём‑то своём, семейном. Оба смотрели в сторону бокса. Я не вмешивался.

– Всё, – сказал врач. – На сегодня хватит. Ей нужен покой, нужно спать, и вам всем – тоже.

Марина

Я не знала, что он же…

Хмм…

Он же сидел во главе стола. Он же чинил в доме всё, до чего дотягивался. Он же молча подкладывал мне лучший кусок и звал маму Танькой, и мне каждый раз от этого делалось тепло и неловко одновременно, потому что тепло было чужое, доставшееся мне вместе с телом.

Тепло… которое я никогда не заслуживала.

Но ко мне оно за полтора года как‑то приросло. Я даже не заметила, когда именно.

– Не знаю я, – заплакала бабушка. – Ничего я не знаю, Мариночка. Приезжай. Ты нужна здесь.

– Да, конечно. Приеду как можно скорее.

– Вот и приезжай…

Я положила трубку, посидела, потом наклонилась и подняла карандаш с пола.