Третье. Мне нужно будет объяснять это Олесе, Свете, Вере, Маше и матери. Матери в первую очередь. Мама, у меня телохранитель, но ты не переживай, всё нормально.

Четвёртое. Я не смогу больше просто выйти вечером и пройтись до магазина одна. А я, как выяснилось за этот год, очень люблю ходить вечером одна.

Я посмотрела на лист.

Слева было страшнее. Справа было честнее.

Потом я представила эту картину целиком: мужчина в куртке стоит у прилавка, пока я выбираю творог, и терпеливо ждёт, когда я определюсь между пятипроцентным и девятипроцентным. И как я потом еду с ним домой и молчу, потому что о чём мне с ним разговаривать.

– Алиса, – сказала я, – как ты думаешь, нам нужен мужик в прихожей?

Кошка не ответила. Она перевернулась на спину и подставила живот, из чего я сделала вывод, что ей всё равно, лишь бы кормили.

Лист я не сожгла. Убрала в ящик стола.

Решение отложила. Не приняла и не отвергла, просто отложила, и в тот момент мне казалось, что у меня полно времени, чтобы к нему вернуться.

С одной стороны – я показала, что меня не сломить. Это отпугивает часть агрессоров. С другой стороны…

С другой стороны, даю себе обещание – ещё хоть один намёк на угрозу, сразу найму телохранителя. А про банк я и так пока не пишу. Нечего. Они ещё после той серии статей не оправились.

В четверг, в третьем часу, позвонила бабушка.

Я взяла трубку одной рукой, продолжая править чужой текст другой.

– Слушаю.

– Мариночка…

Голос был не её. То есть её, но такой, будто человека вынули изнутри и оставили одну оболочку, которая ещё умеет складывать слова. От былой лихой удали бабушки не было и следа.

Я положила карандаш.

– Ба? Что случилось?

На том конце несколько секунд было тихо. Не совсем тихо – я слышала слабое шипение в трубке, чей‑то голос на заднем плане и какое‑то движение, будто бабушка то ли ходила по комнате, то ли просто не могла усидеть на месте.

– Мариночка, тут это… папа утром…

Она не договорила. Я слышала, как она набирает воздух, слышала где‑то далеко голоса и стук, и ещё, кажется, пёселя, который заходился лаем во дворе.

– Что папа? Ба, скажи словами.

– Умер, – сказала она дрожащим голосом. – Умер утром, Мариночка. Танюшка не может подойти, она… не может она.

Я сначала даже не поняла, что именно она сказала. Слова были знакомые, простые, но почему‑то не складывались в смысл.

– Где он?

– Дома. Утром. Танюшка вызвала… Потом приехали. Врач сказал… Всё…

Она заплакала, тихо, почти беззвучно. Я слышала только обрывки дыхания.

– Ба, подожди. Не плачь. Скажи мне, что случилось.

Я никак не могла переварить то, что она сказала.

– Не знаю я, Мариночка. Ночью ещё нормально было. Он вставал, чай себе делал. Всё как обычно, никаких тревожных признаков. Утром Танюшка зашла, а он уже…

Она не закончила.

Я сидела с трубкой у уха и смотрела на календарь.

На настольный календарь напротив, где у меня отмечены тезисно важные рабочие моменты по дням.

Вот по работе на ближайшие недели я успела подумать. Всё. За несколько секунд, спокойно, по пунктам, как всегда.

Ещё подумала, что надо позвонить матери. Потом – что сначала нужно понять, где именно сейчас бабушка и одна ли она. Да дома наверное, у родителей, с чего бы ей быть сейчас одной.

Ни одна из этих мыслей не казалась странной, хотя часть из них была бредовой.

Я просто перебирала всё, что в голову приходило. Видимо, это был мыслительный сбой от крайне стрессовой новости, которая наложилась на суету рабочего процесса, плюсом ещё предостережения Потапова и советы о телохранителе (мол, всё настолько тревожно), жесточайшая конкуренция с Дороховым, и всё это вместе накладывалось на травму головы, которую я получила от нападавшего сразу после того, как покормила уличного котёнка.

Как там это называется научным термином? Острый стрессовый ответ? Когнитивная перегрузка? Вот, в общем, в тот момент я ощутила что‑то такое…

И потом я заметила, что карандаш, который, как мне казалось, я положила, лежит не на столе, а на полу, и что свободную руку у меня трясёт мелко и часто, и что я эту руку не чувствую.

Внезапно я ещё и вздрогнула, подскочив на кресле, потому что за окном мерзко, громко и протяжна залаяла уличная собака.

– Ба, – сказала я. – Как это – умер? Он же…

Артём

К Наталье Борисовне я поехал, взяв с собой Кита. Он всю дорогу не понимал, зачем его выдернули, и подозрительно молчал.

Наталья Борисовна разложила на столе бумаги в своём порядке, поправила очки на цепочке и сразу перешла к делу.

– Итак. Артём Сергеевич хочет закрепить за вами, Денис… – она заглянула в лист, – Денис Александрович, определённую часть бизнеса. Начну с сухого, формального. Для вас, Денис. Артём это уже знает. У индивидуального предпринимателя долей не существует. ИП – это гражданин. Нельзя оформить ему двадцать, тридцать или пятьдесят процентов бизнеса так, как это делается в обществе.

Кит открыл рот, но ничего не сказал.

– Учреждать общество сегодня, в спешке, только ради того, чтобы прямо сейчас записать вас в состав учредителей, я тоже не советую, – продолжила она. – Само ООО зарегистрировать не так сложно. Сложнее привести в порядок то, что потом должно в него перейти. Программа, права на неё, домены, товарный знак, если он зарегистрирован, договоры с клиентами и поставщиками, имущество. Часть вещей придётся передавать отдельно, часть – переоформлять. Там много нюансов, долго объяснять, но вкратце это так. И сначала нужно решить, что именно мы вообще передаём обществу, а что оставляем у Артёма Сергеевича.

– А если просто зарегистрировать ООО, а остальное потом? Просто вопрос в тему разговора. Я ни на чём не настаиваю. Любопытный я, – зачем‑то спросил Кит.

– Можно. Но тогда какое‑то время у вас будет существовать ООО, а бизнес фактически останется у индивидуального предпринимателя. Это лишняя путаница. Нам сейчас она совершенно ни к чему.

Она сделала короткую пометку на листе.

– Поэтому я предлагаю промежуточную конструкцию. Не идеальную, зато понятную и защищающую обе стороны.

Она подвинула нам два листа.

– Первый документ фиксирует обязательство Артёма Сергеевича при учреждении общества оформить вас учредителем с согласованным размером доли. Процент указываем цифрой. Не пишем расплывчатое «часть бизнеса» и не называем это уже существующей долей. Второе – до учреждения общества вы получаете оговорённое вознаграждение по отдельному договору. Его размер можно привязать к прибыли, но порядок расчёта должен быть расписан так, чтобы бухгалтер не гадал, что именно мы имели в виду.

Кит продолжил:

– То есть я уже сейчас получаю процент?

– Не процент в компании. Процентную величину вознаграждения. Это разные вещи.

– А потом?

– После учреждения общества – доля в уставном капитале, если всё будет сделано так, как мы сейчас договоримся.

Она перевернула страницу.

– И третье. Нужно предусмотреть, что происходит, если общество не учреждается в разумный срок. Например, Артём Сергеевич передумал, бизнес изменился, возникли обстоятельства, которые сейчас невозможно предусмотреть. Или, наоборот, обязательство нельзя исполнить по объективной причине.

– В смысле – по любой причине? – спросил Кит.

Наталья Борисовна посмотрела на него поверх очков.

– В смысле смерти или утраты дееспособности, Денис Андреевич. Простите… Александрович. Я обязана называть вещи своими именами, иначе моя работа теряет смысл.

Кит замолчал.

Я смотрел на него и видел, как постепенно до него доходит, что разговор вообще не про красивый жест начальника. Наталья Борисовна превращала моё решение в набор конкретных обязательств, которые можно будет предъявить на бумаге. Именно этого я от неё и хотел. А он вообще был в шоке от того, на какую свистопляску его позвали. Кит был простой как три копейки, надежный, верный. Что‑то типа противоположности схематознице Вершининой.