– Она пишет, что под моими роликами люди массово жалуются на качество услуг.

– И такие комментарии там действительно есть.

– Они накручены. Спам это.

– Возможно. Но пока у нас нет доказательств, что их заказали. Верно? Или я чего‑то не знаю?

– Железобетонных для суда, видимо, нет…

– Ну вот. А она этого и не утверждает. Она пишет, что прочитала комментарии и не знает, кто за ними стоит. С этой стороны она себя прикрыла.

Я посмотрел в окно.

– Дальше.

– Дальше она связывает это с вашим мессенджером. Опять же через вопрос. Не говорит: «Дорохов ненадёжен и представляет угрозу для переписки». Она спрашивает, сколько у человека рук и хватает ли их на то, чего пользователи не видят. Читатель сам достраивает смысл.

– Да, я тоже подумал о том, что она выступает в роли направляющей. Очень удобно.

– Очень. Я даже удивилась, Артём. Насколько я знаю, Марина Вершинина молодая, примерно ваша ровесница. Но у неё такие хитросплетения в словесных оборотах, словно она прожженная женщина лет пятидесяти, которая изрядно пороху понюхала.

О чём и речь, даже юрист со стороны это подметила, не подозревая, насколько она близка к правде.

Она сделала короткую паузу.

– И ещё один момент. Вы сами публичная фигура в достаточно узком городском масштабе. Продвигаете свои продукты, выступаете, ведёте канал. Поэтому критика в ваш адрес может быть довольно жёсткой. Здесь она пока остаётся в пределах допустимого.

– То есть в суд идти бессмысленно.

– По этой публикации – да.

Я откинулся на спинку кресла.

– Что тогда делать?

– Хранить. Помнить.

– Газету?

– Всё, что относится к этому эпизоду. Я уже подшила публикацию к материалам, которые у меня есть.

– К каким материалам?

– К вашим предыдущим историям, которыми вы со мной делились. По поводу Вершининой. Атака, комментарии, заметки, всё остальное. По отдельности это пока набор неприятных эпизодов с очень слабой доказательной базой, которую её адвокаты в суде разрушат в пух и прах одним щелчком пальца. Если подобное продолжится, появится последовательность. Тогда уже будет что анализировать, что можно раскрутить.

– То есть вы собираете досье.

– Типа того. Но всё же я бы уточнила, что собираю документы, – сказала она. – Следы её провокаций.

Я хмыкнул.

– Хорошо. Документы так документы.

– И ещё, Артём Сергеевич.

– Да?

– Если она перейдёт от вопросов к конкретным обвинениям, сразу присылайте мне публикацию. Не через неделю. Вы должны следить за этим.

– Договорились.

Мы попрощались.

Я положил телефон на стол и пошёл заварить себе вкусный смородиновый чай.

Первые крохи по машине дал Аркадий, вечером в очередное больничное дежурство, в коридоре у бокса.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и разгладил его на колене. Бумага была помята по сгибам, один угол загнулся, будто он уже несколько раз доставал её и перечитывал по дороге.

– Собрали с места, – сказал он. – Осколки рассеивателя фары и кусок молдинга, отлетел с крыла. Отдали на экспертизу, сегодня пришло заключение. Крупный внедорожник «Тойота ». Скорее всего, «Ленд Крузер», сотая серия.

– Значит, свидетели не ошиблись…

– Не ошиблись.

Я взял лист и прочитал. Сухие строчки про типоразмер, характер излома и каталожные соответствия. От этих строчек мне стало почти хорошо, потому что появилось хоть что‑то, что можно осязать. Не слух, не предположение, не чья‑то размытая память «под дождём », а кусок чужой машины, оставленный на месте и беспощадная экспертиза по нему.

– Цвет? Именно от эксперта, чтобы железно.

– По осколкам цвет не определяют. Молдинг чёрный, но он у них у всех чёрный.

– То есть машина уже сузилась до конкретной модели, но всё равно их может быть дофига.

– Да.

Я ещё раз посмотрел на лист.

– А камеры?

Аркадий поморщился.

– Да уж… Камеры… Это отдельная песня, Артём! У сберкассы есть запись, там кусок дороги в углу кадра. Видно, как что‑то тёмное проезжает. Кусок капота, кусок крыла. Номера нет, потому что номера в кадр не влезли вообще. У автомойки камера смотрит на въезд, но краем ловит проезжую часть. Там качество такое, что специалист смотрел час и сказал: тёмный крупный внедорожник, похож на «Крузер», больше ничего сказать не могу.

– А магазин? Там же камера над входом висит.

– Муляж, – сказал Аркадий.

Я даже не сразу нашёлся.

– Чего? В смысле – муляж?

– В прямом. Корпус, лампочка мигает от батареек, провода в стену уходят и заканчиваются в двадцати сантиметрах. Директор объяснил, что настоящую поставить дорого, а воры и от такой шарахаются.

Аркадий говорил спокойно, но по последней фразе было понятно, что он сам уже успел несколько раз мысленно послать этого директора куда подальше.

Вот тут меня накрыло профессиональным бешенством.

Я вообще спокойно отношусь к тому, что в две тысячи шестом в городе почти нет камер. Это нормально, это эпоха, они дорогие, их надо ставить, тянуть кабель, где‑то хранить записи, обслуживать всё это хозяйство. И писать их надо на видеомагнитофон или на накопитель. Нормальная система видеонаблюдения стоит совсем не копейки. Претензий ноль.

Но муляж.

Люди сознательно вешают на фасад коробку с мигающей лампочкой, чтобы всем казалось, что тут ведётся наблюдение. Причём делают это именно там, где камера нужна в первую очередь. Не ради защиты имущества в каком‑то абстрактном будущем, а чтобы человек, увидевший эту чёрную коробку над дверью, решил: здесь смотрят, здесь записывают, здесь лучше не чудить.

А потом выясняется, что всё это действительно просто коробка… И девушка, которую сбили как кеглю на тротуаре в двадцати метрах от этой коробки, попала бы в кадр целиком.

Досада!

Я снова посмотрел на Аркадия.

А он – на меня.

Я мысленно представил себе эту мигающую лампочку, которая продолжала делать свою работу. Успокаивать посетителей, отпугивать мелких воришек, создавать ощущение порядка. И всё это прекрасно работало до того момента, когда понадобилось узнать, кто только что сбил человека.

– Хрень какая, – сказал я вслух.

– Согласен полностью, – сказал Аркадий.

– По пути его смотрели?

– Смотрят. Собирают всё, что есть по возможному маршруту. Там дальше в основном частный сектор и заборы, писать нечем. Пока ничего.

Он забрал лист, сложил и убрал обратно.

– Не остывает дело, Артём, – сказал он. – Я слежу. Мне обещали, и обещали не пустое, я такие обещания различаю. Только вы поймите правильно: даже когда я нажимаю сверху, снизу всё равно должны быть данные. Из воздуха их никто не сделает.

– Да‑да, Аркадий. Я понимаю.

Ещё три дня я объезжал сервисы.

Идея была примитивная, но, в общем‑то, единственная разумная. Машина после такого удара обязана иметь сильно битый передок. Фару меняли точно, крыло скорее всего, бампер почти наверняка. Если удар был достаточно сильным, могли пострадать крепления, решётка, капот. Значит, где‑то в городе или в области кто‑то в эти дни привёз чёрный «сотый» и попросил сделать быстро и без вопросов.

Официалов я отмёл сразу – туда с таким не поедут. Там заказ‑наряд, документы, нормальная приёмка, фотографии повреждений. А если машина действительно скрывается от милиции, владельцу меньше всего захочется оставлять лишний бумажный след.

Значит, гаражные и полугаражные конторы, которых по Тюмени десятки. Боксы на промзонах, небольшие мастерские во дворах, кузовщики Серёги, которые работают сами на себя и знают полгорода по именам.

Я взял список, сел в машину и поехал. Восемь адресов за три дня, в окно между офисом и больницей. Перекусывал и то в машине – хот‑доги с баварскими сосисками и минералка. Иногда успевал поговорить с мастером, иногда попадал на закрытые ворота и возвращался позже. В одном месте мне вообще сказали, что кузовщик будет только вечером, и я оставил номер.