Пока у меня ноль данных. Есть лишь туманная абстракция…

Значит, вопрос я задавать буду. Но задавать я его буду тогда, когда появятся камеры, записи и хоть одна цифра. Что‑то определённое, за что можно зацепиться. Не раньше.

Я записал себе это в голове отдельной строкой.

Ближе к утру я всё‑таки уговорил Катю поехать домой, и то лишь потому, что Аркадий сказал ей: «Кать, ты нужна на ногах». Ни к чему доводить себя до состояния, когда ты упадёшь в обморок от отсутствия сна и бессилия. Он повёз её сам. Перед тем, как скрыться из виду, обернулся.

– Артём. Вы тоже езжайте. Вам нужно поспать.

– Я побуду ещё.

– Как знаете.

Я побыл ещё часик. В седьмом часу доехал до дома, встал под душ и стоял под ним, пока не начало щипать плечи. Потом лёг, поставил будильник на одиннадцать и, естественно, практически не заснул ни на минуту. Лежал и смотрел в потолок, на котором от фар с улицы ползали светлые полосы.

Ближе к полудню я уже опять сидел на привинченном стуле в левом крыле третьего этажа.

Лампа неисправная всё так же мигала. Никто её так и не починил. Ничто не бывает таким постоянным, как временное. Наверняка электрик сказал заместителю главного врача по АХЧ несколько месяцев назад: «Да щас, щас, Петрович. Это временно. Починю после обеда».

В дальнейшем у меня выработался график, которому позавидовал бы любой сменный мастер на заводе. Семь утра – больница. С половины девятого обход, после обхода можно было поймать врача в коридоре и получить крупицы информации о состоянии Лены. В одиннадцать – офис, там до двух, край до трёх. Потом обратно на Мельникайте, до девяти‑десяти. Домой, душ, ужин, кровать, потолок. Сон кусками часа на четыре, и в этих кусках мне ничего не снилось.

Я перестал считать задачи. Я считал часы до обхода. Рабочий день продолжался, люди звонили, что‑то требовали, что‑то ломалось, что‑то нужно было подписать, но всё это существовало где‑то на втором плане. Главное событие каждого утра занимало несколько минут и заключалось в том, что врач выходил из реанимации и говорил, как ночь прошла. Часто совпадал на своём «посту» по времени с родителями Лены или с кем‑то одним из них.

Это, кстати, довольно унизительное открытие для человека, который всю сознательную жизнь строил из себя рационального управленца. Я умею разложить любую проблему на элементы, риски и ответственных. Я могу нарисовать схему сети на десятки машин на салфетке. А тут вся моя схема сводилась к одной строчке: дотерпеть до половины девятого утра и услышать, что хуже не стало.

Лампу в коридоре, кстати, я всё‑таки починил. Сам.

На третьи сутки я не выдержал, спустился к сестре‑хозяйке и спросил, кто у них занимается электрикой. Она посмотрела на меня как на инопланетянина и сказала, что Валентиныч бывает по вторникам. Но я могу обратиться к замглавврача по АХЧ, если что срочное.

Я решил, что ждать неизвестно сколько ради одной мигающей лампы и искать замглавврача я не хочу. Взял ситуацию в свои руки. В офисе у меня нашлась небольшая стремянка и отвёртка. По дороге я заехал в магазин электротоваров, купил подходящий стартер и новую люминесцентную лампу, а потом вернулся в больницу.

Сестра‑хозяйка, заметившая мои телодвижения, сначала пыталась что‑то возразить, но потом только махнула рукой. Оно и понятно. Больницы в нулевых – это объекты, о которых государство вспоминало в самую последнюю очередь. Поэтому, они звёзд с неба не хватали и были рады любой помощи. Если и не явно, то в глубине души точно… Я поставил стремянку, снял старую лампу, добрался до стартера и быстро понял, что именно умерло. Поменял его, заодно поставил новую трубку, включил свет и несколько секунд просто смотрел вверх.

Лампа загорелась сразу и больше не мигала.

Ну вот, Артём. Ты победил мигание стартера. Заслуженная награда, аплодисменты. Хех. Аркадий, находившийся рядом, поднял большой палец вверх.

Но мигать‑таки перестало – и это здорово; в коридоре стало чуть меньше похоже на морг из фильма ужасов. Я убрал стремянку, отнёс её обратно в машину и снова сел у двери реанимации.

Я сидел, смотрел на закрытую дверь и ждал врача. Лампа горела совершенно ровно, а мне оставалось только надеяться, что с Леной всё получится так же.

Врач в зелёном костюме вышел в двадцать минут девятого. Я уже знал, что у него смена через двое суток на третьи и что он никогда не начинает разговор с «здравствуйте». Просто открывалась дверь, он выходил в коридор и сразу говорил, что изменилось за ночь.

Я и Аркадий поднялись одновременно.

– По дыханию лучше, – сказал он. – Дренаж убрали. Лёгкое расправилось полностью, на контрольном снимке воздуха в плевральной полости нет. Аппарат уже не нужен, дышит сама. По давлению и пульсу без сюрпризов.

Он говорил спокойно, почти буднично. От этого становилось немного легче, хотя я прекрасно понимал: слово «лучше» в реанимации может означать всего лишь то, что сегодня стало чуть меньше причин срочно бежать за дефибриллятором.

– А кровопотеря, которая была? – спросил Аркадий. – Как там по этому поводу?

– Сейчас компенсирована, – ответил врач. – В первые сутки восполняли объём растворами, переливали эритроцитарную массу. Сейчас показатели держатся, гемоглобин контролируем. Дальше смотрим по анализам и по состоянию.

Слушая беседу Аркадия и врача на тему трансфузиологии, мне внезапно вспомнилось… Помню, было мне двадцать лет в прошлой жизни. И однажды неожиданно для себя я узнаю, что мне нужно срочно ехать в больницу и сдавать кровь для «знакомого знакомого» по имени Игорёк А., мол, он отличный парень, нужно помочь. Попросили те, кто мне были близки. Я даже не помню, по какой причине тот Игорёк нуждался в этом… То ли последствия ДТП, то ли последствия пожара. Как я понял, он был старше меня лет на десять‑пятнадцать.

Приехал в больницу, сдал кровь, мне дали шоколадку. Штормило меня тогда знатно, но до дома всё же смог добраться. Было очень приятно на душе от того, что помог человеку, которого даже не знал, но он был дорог тем, кого я знал. Подумал с надеждой, что моя кровь поможет этому Игорьку, он выздоровеет, встанет на ноги, встречусь с ним, пожму руку. Познакомимся наконец!

Не познакомились…

Через день или два узнал, что от полученных травм Игорёк умер.

Аркадий стоял рядом и слушал мужчину в зелёном костюме, чуть наклонив голову. Я успел заметить, что он всегда слушает врачей именно так, как будто ему сейчас продиктуют номер счёта и он собирается запомнить его наизусть. Ни одного лишнего движения, ни одного вопроса, пока врач не закончит.

– По перелому бедра? – спросил он.

Врач на секунду задумался, а потом ответил почти слово в слово как отвечал ранее на такой же вопрос:

– Остаётся. Но сейчас он не главная проблема. Остеосинтез будем решать, когда состояние позволит. В ближайшее время важнее голова и общее состояние.

Я кивнул.

– А отёк?

Врач внимательно посмотрел на меня.

– Есть. Не нарастает. Контрольное исследование сегодня повторим. Пока без отрицательной динамики.

Вот это «без отрицательной динамики» я за несколько суток научился воспринимать почти как хорошие новости. Не потому, что оно означало выздоровление. Просто в реанимации иногда самым желанным результатом становится отсутствие нового ухудшения.

– И сознания до сих пор нет?.. – спросил Аркадий. Но прозвучало это скорее, как печальное утверждение, а не вопрос.

– Пока нет. Ждём. При такой травме мозг может восстанавливаться медленно. Первые несколько суток самые тяжёлые, дальше многое зависит от того, как будет меняться неврологическая картина.

Он сказал это без попытки подсластить слова. Мне это понравилось.