Он там сидел, а я лежала в тёплой кровати с кошкой и мужчиной, который приносит «Рафаэлло» на свидание. И почему‑то именно эта картинка успокаивала меня сильнее всего.

Спала я, между прочим, отлично.

Артём

Катя в эту ночь домой не поехала.

Аркадий сходил вниз и принёс три пластиковых стаканчика кофе из автомата. Кофе был отвратительный, сладкий и пах картоном. Мы его пили, потому что руки надо было чем‑то занять, а сидеть всю ночь совсем неподвижно было ещё тяжелее.

– Расскажите про неё, – попросил я вежливым тоном. – Что‑нибудь. Из детства.

Катя посмотрела на меня, и у неё чуть разгладилось лицо. В нём появилось что‑то похожее на обычную улыбку.

– В первом классе ворону притащила, – сказала она. – С перебитым крылом. Прямо в портфеле, представляете? Учебники вынула, в руках понесла, а ворону в портфель. Чтобы не травмировать плотными картонными обложками. Мы её потом в коробке на балконе месяц держали. Тепло было. Аркаша ей рыбку покупал.

– Она мне полруки расклевала, эта ворона, – сказал Аркадий, улыбнувшись.

– Зато потом улетела. Лена неделю ревела…

– Я вот тоже интересное подметил на тему сострадания… Она в Таиланде на рынке со спокойной душой торговаться не могла, – сказал я. – То есть торговалась, она цену сбивала будь здоров. А потом отходила и мучилась, что дядька‑продавец теперь без денег и, наверное, у него дети.

Катя засмеялась и тут же заплакала. У неё это шло одно за другим, без перехода. Она прикрыла глаза платком, вытерла щёки и всё равно ещё несколько секунд улыбалась.

– Вся в бабку, – сказал Аркадий. – Моя мать точно такая была.

Он поставил стаканчик на свободный соседний привинченный стул и некоторое время смотрел на него, будто забыл, что держал в руке.

– Вы с ней давно?

– С конца прошлого года примерно.

– Она про вас мало говорила, – отец Лены сказал это без упрёка, просто отмечая. – Мы даже думали сначала, что вы женатый.

– Аркаша… Не нужно так смущать Артёма, да ещё и в первую встречу.

– А что? Думали, – он пожал плечами. – Но решили не вмешиваться, не капать ей на мозги. Не наши методы воспитания – ходить и постоянно сопли подтирать. Взрослая девушка, сама разберётся в своей личной жизни – с кем ей встречаться.

В этот момент мне почему‑то вспомнилось своеобразное знакомство и общение с родителями одной замечательной худенькой девушки из моей прошлой жизни, выпускницы школы, отличницы, восемнадцать ей было на момент знакомства. Девушка была из тех, кого родители привыкли считать образцовыми: училась хорошо, никуда не влипала, говорила весело и подколками, но при этом держалась в рамках воспитанного поведения; и вообще производила впечатление человека, который заранее знает, какой будет следующая строчка в его биографии. Встречались мы с ней длительное время, и знакомство с её родителями состоялось довольно быстро.

С мамой её мы с первого дня знакомства могли травить байки с приколами часами, настолько, что сама девушка рядом смущённо замолкала и не знала, куда ей вставить свои пару слов. Она сначала пыталась поддерживать разговор, потом просто сидела и слушала, как мы с её матерью перескакиваем с одной темы на другую. Причём мать совершенно спокойно могла при дочери спросить какую‑нибудь вещь, от которой та краснела, а потом сама же смеяться над её реакцией. Словно она поддерживала больше меня, чем дочь. В общем, контакт возник моментально и без всяких церемоний.

А вот с её отцом знакомство и общение было, мягко говоря, «сдержанным». Однажды он подошёл ко мне, пожал руку, посмотрел внимательно, словно быстро сверял человека перед собой с каким‑то внутренним списком, и молвил:

– Так, значит, вы дружите? Ладно. Дружите.

На этом официальная часть нашего знакомства закончилась. Больше с отцом той девушки мы никогда не общались. Да и не пересекались. Я к ней не так часто приходил домой и он постоянно был на работе. Просто существовала дочь, существовал её парень, а дальше каждый занимался своей жизнью.

У Лены отец был как‑то пообщительнее. Причём настолько, что уже через непродолжительное время после знакомства разговаривал со мной так, будто мы не первый раз сидим в одном помещении. Так ощущалось.

– Она мне всё говорила: да, пап, перестань меня подкалывать, он не женатый, он просто занятой. Я говорю: и в чём разница? Женат на работе, значит. Она говорит: разница в том, что занятой – с этим можно совладать. Нет конкурентки в лице другой девушки. Ведь ты сам такой же. И ничего, смогли с мамой создать крепкую и надёжную семью.

Я хмыкнул. Вышло криво. Она права. Причём, судя по всему, Лена действительно успела разобраться в этом вопросе лучше, чем многие люди успевают за всю жизнь. Ей не требовался мужчина, который круглосуточно сидит рядом и доказывает свою любовь количеством проведённых вместе часов. Ей нужен был человек, у которого есть собственная жизнь, дело и цели, но при этом для неё всегда остаётся место.

– Да, она у нас с класса этак седьмого сама решает, – продолжил он. – Куда поступать, где подрабатывать, с кем ходить. Мы лишь можем направить, подсказать, ответить на вопросы. А дальше решение всё равно её. Но никакого принуждения. Несмотря на мою руководящую должность, тирании, терроризирования ребёнка, лишения автономии в нашей семье нет.

Он говорил спокойно, без деклараций и воспитательного пафоса. Просто описывал правила, по которым они жили.

– Мы с Катей в самом начале, когда поняли, что всё серьёзно, обговорили, что мы презираем подобных родителей и в нашей семье такого никогда не будет. Скажу больше, у нас и друзей, домашних тиранов, нет. С такими людьми нам не по пути. Можно сколько угодно быть хорошим специалистом, начальником или бизнесменом, зарабатывать деньги, чего‑то добиваться, но если дома ты превращаешься в надзирателя для собственного ребёнка, мне такой человек неинтересен. Точно так же мы, кстати, не общаемся с антиваксерами.

Как много общего у меня с родителями Лены, однако. Это не могло не радовать.

Презрение к домашним тиранам. Прежде всего – к матерям‑тиранам. И неприятие невежественных родителей‑антиваксеров. Тех, что во времена пандемии китайского вируса потом будут всем заливать о том, как Билл Гейтс всех чипирует через 5G‑вакцину. Ага.

Аркадий взял паузу. Посмотрел щадумчиво куда‑то в сторону закрытой двери реанимации. Потом снова перевёл взгляд на меня. Катя продолжила его мысль, тихо, мягко:

– Вы с Леной очень близки. Она тебе наверняка рассказывала, что до тебя у неё были отношения, первые её, где её по неопытности занесло… не туда. Сама поняла, сама приняла волевое решение. Получила опыт. И, судя по тому, как она расцвела с тобой, тот опыт её многому научил.

Я улыбнулся. Не потому, что мне особенно хотелось обсуждать её прошлые отношения здесь, в больничном коридоре. Просто в словах Кати было что‑то очень материнское: она не оправдывала дочь, не ругала её за прошлые ошибки и не пыталась представить мне идеальную девочку без единого неправильного шага. Она просто говорила о ней как о взрослом человеке, который однажды ошибся, сделал правильные выводы и пошёл дальше.

Тут не было причин скептически относиться к Лене. Я это понял ещё с самого начала. Девушка порядочная. Не одна из этих Инстадив будущего: «Мне двадцать один и у меня было двадцать девять парней. Хочу замуж с красивой свадьбой в этом году, требую это от своего текущего бойфренда или же через три месяца найду другого, более сговорчивого!» или «Мне тридцать и у меня было более ста пятидесяти мужчин. Ой, ну и что тут такого? Просто я искала, пробовала и ошибалась, набиралась опыта. Теперь хочу замуж, семью».

– Она хорошая, – добавила Катя. – Она правда очень хорошая, Артём. Вы, может, не всё ещё видели, она не сразу открывается. Она прелести своего характера только близким показывает.

– Об этом можете даже не переживать. Я регулярно вижу… – сказал я.