– Екатерина, – сказала она и всё‑таки встала. – Екатерина Вячеславовна, но вы Екатериной зовите. Вы Артём, да? Она про вас говорила.

И вот тут её прорвало.

Она заплакала сразу, без разбега, прижимая платок ко рту, и я стоял перед ней с пустыми руками и не знал, что делать. У меня в прошлой жизни, да и в этой уже, был разный опыт общения с разными людьми. Я умел договариваться, спорить, убеждать, увольнять, мирить людей после скандалов. Опыта утешать мать, у которой в двадцати метрах за дверью в больнице лежит дочь, у меня не было.

Я сделал единственное, до чего додумался. Подошёл и осторожно обнял её за плечи. Она вцепилась мне в рукав куртки и уткнулась лбом куда‑то под ключицу, продолжая плакать уже тише, почти беззвучно.

– Одна же она у нас, – сказала она в куртку. – Одна, Артём. Ну как же так…

Я ничего не ответил. На такие слова вообще нечего отвечать. Можно сказать десять правильных фраз, и каждая будет звучать хуже молчания…

Аркадий смотрел в сторону, на мигающую лампу. Лицо у него оставалось почти неподвижным, только челюсть временами напрягалась.

Потом мы сели. Оказались рядом все трое, на этих привинченных стульях, и я поймал себя на том, что мы сидим ровно как в очереди – плечом к плечу. Только никто здесь ничего не ждал, кроме одного ответа, который мог изменить всё.

– Что известно уже сейчас? – спросил я.

Аркадий положил ладони на колени. Крупные ладони, с широкими ногтями. Несколько секунд он смотрел на них, будто собирал мысли, потом поднял глаза.

– Мало, – сказал он. – До обеда было дело. На Холодильной, ближе к повороту во двор. Она шла по тротуару. Машина шла сзади, её вело, вынесло на тротуар и дальше по прямой. Не остановился.

– Кто‑то видел?

– Двое. Женщина из аптеки напротив и парень какой‑то прохожий. Показания разные, толку немного. Говорят, джип. Большой, тёмный. Женщина говорит – чёрный, парень говорит – то ли чёрный, то ли тёмно‑синий, дождь накрапывал, не разобрал. Кто‑то из них сказал, что похож на «Лэнд Крузер».

– Номера?

– В грязи, прям чёрные полностью. Оба это сказали. Осень, все в грязи, но у него, говорят, номера были замараны наглухо. Спереди тоже.

Я представил эту машину на мокрой дороге, грязные номера, тротуар, по которому несколько секунд назад шла Лена. Картинка возникла слишком легко, и я сразу от неё избавился.

Я молчал и смотрел, как у него подрагивает мизинец на правой руке. Мелко, часто. Он этого не замечал.

Номера, залепленные грязью в обе стороны, в городе, где ливневая канализация работает через раз, – вещь настолько обычная, что доказать по ней ничего невозможно. И одновременно вещь, от которой у меня внутри что‑то холодно и агрессивно щёлкнуло. Потому что значительная часть чинуш – как тот мемный мэр Липецка, который нагло врал на камеру по поводу строительства участка дороги, постоянно перенося сроки, а потом ещё и возмутился, почему у него журналисты постоянно об этом спрашивают. Не понимая, что мэр – это не царёк, не князёк, не какая‑то элитная каста, не инвестор в дубайскую недвижимость, не авторитет. Мэр – это временная обслуга интересов города, которая обязана иметь вид лихой и придурковатый перед избранниками и отчитываться перед народом о реализации проектов за бюджетные средства. Отчитываться, реализовывая в установленные сроки.

Вот и с ливневыми канализациями точно та же история, как и с той многострадальной дорогой в Липецке, нахрен! И теперь номеров машины, сбившей Лену, нет!

– Милиция что?

– Работают, – он сказал это без выражения, будто докладывал о чужой аварии. – Опрашивают, просят записи с камер. Магазин там есть, отделение сберкассы, ещё автомойка через дом. Обещали к завтрашнему собрать, что найдут. Может, хоть что‑нибудь увидели.

– Аркадий, у вас есть кому позвонить, чтобы это не легло в стопку и не пролежало там до Нового года?

Он повернул голову, посмотрел на меня внимательно, а не сквозь. Взгляд у него был тяжёлый, уставший.

– Есть, – сказал он. – Уже позвонил. Двоим.

– Это очень хорошо.

Он снова посмотрел на закрытую дверь реанимации. Несколько секунд молчал, потом заговорил, не поворачиваясь ко мне:

– Она мне, кстати, говорила, что вы соображаете зрело и быстро. – Он криво усмехнулся, но улыбки в этом не было, скорее было что‑то нервное. – Я думал, влюблённая девчонка нахваливает парня от буйства гормонов… Извините.

– Да ничего.

Дверь реанимации открылась, и мы все трое подскочили, как по команде. На секунду я даже подумал, что сейчас кто‑нибудь выйдет к нам и наконец скажет, что с Леной. Вышла медсестра с пустым лотком, посмотрела на нас без интереса и ушла по коридору. Дверь закрылась, и вместе с ней снова захлопнулось это короткое, почти физическое ощущение надежды.

Мы сели обратно…

Про травмы мне рассказала Катя, мать Лены. Ровным механическим голосом, каким люди повторяют выученное наизусть, потому что своими словами это произносить невозможно. Она говорила, глядя куда‑то перед собой, будто видела там не больничную стену, а Лену ещё утром, бодрую, здоровую, собирающуюся по своим делам и даже не подозревающую, что через несколько часов её жизнь будет висеть на тонких трубках и показаниях приборов.

Закрытая черепно‑мозговая травма. Перелом левой бедренной кости. Сломанные рёбра, четыре штуки, и одно из них пробило лёгкое. Пневмоторакс, поставили дренаж, подключили к аппарату вентиляции. Ушибы, ссадины, содранная кожа на плече и на бедре – это уже мелочи, про которые врач сказал «в остальном… мягкие ткани». От этих слов почему‑то становилось ещё хуже: будто всё, что можно было назвать просто ранами, уже считалось мелочью на фоне остального.

Без сознания с момента, как её подобрали. Не открывала глаза, не отвечала, не знала, что родители приехали и сидят в нескольких шагах от двери. Состояние крайне тяжёлое, стабильное. Врач произнёс это спокойно, профессионально, без лишних слов, и Екатерина теперь повторяла их почти дословно, цепляясь за каждое слово, в котором можно было найти хоть какую‑то определённость.

– Критическое, – сказал Аркадий. – Он сказал «крайне тяжёлое», а это критическое, чего уж.

– Не говори так, – сказала Екатерина.

– Я называю вещи своими именами.

Я слушал и складывал это в голове в картинку, потому что по‑другому не умею. Голова, нога, рёбра, лёгкое. Её сбило и протащило. Она весит пятьдесят с чем‑то килограммов вроде и на ней была та серая куртка с капюшоном, которую она купила недавно и три дня радовалась, что нашла со скидкой.

Пятьдесят килограммов против двух с половиной тонн.

– Как вас нашли? – спросил я. – Вас, родителей, я имею в виду.

– Студенческий, – сказал Аркадий. – В сумке лежал. Через институт вышли на персональные данные, оттуда домой. Катя трубку взяла. Потом сразу же позвонила мне. И вот мы здесь.

Он замолчал и потёр лицо ладонью, сверху вниз, будто снимал что‑то.

– А про вас я вспомнил уже часа через два. Ещё перед вашим путешествием в Таиланд она мне листок дала, там ваш сотовый и одно слово написано – «Артём». Сказала: пап, положи в бумажник, пусть лежит. На крайний случай.

Он достал бумажник и показал мне этот листок. Уголок тетрадного, в клетку. Её почерк, и «Артём» с длинной палочкой над «ё».

Я на этот листок посмотрел, и мне пришлось встать и отойти к окну, прикрыв рот ладонью. Кое‑как сдерживая себя, чтобы не пустить слезу в такой душераздирающий момент. «На крайний случай»…

Я очень для неё важен.

За окном было темно, стоянка внизу горела двумя фонарями, и по краю лужи ходила ворона. Я стоял и очень старательно дышал носом. Четыре – вдох, шесть – выдох. Техника, которая на пароме у Ко Лана сорвалась к чертям и заработала только тогда, когда Лена взяла мою руку двумя руками и стала считать вслух вместе со мной.

Она тогда не побежала за людьми и не стала спрашивать, что со мной. Просто села рядом и дышала.

Я, значит, могу поднять сеть на сто машин, вытащить базу с мёртвого сервера и провести переговоры так, что человек уйдёт довольный и без денег. А тут стою у окна, смотрю на ворону и не могу сделать ровным счётом ничего. Понимая всё же при этом, что медицина – не моя область компетенции. Но внутри свербило, был весь на нервах, как‑то хотелось спасти, помочь… Только не знал как.