Поэтому я открыла форум «Вместе», затем прошлась по зачаткам нескольких тюменских новостных сайтов от популярных печатных изданий, которые как раз жили скоростью: кто раньше сообщил, тот и молодец. Новости там появлялись одна за другой, короткие, сырые, почти без разбора. Мне этого было достаточно.

Да, суммируя увиденную информацию, Лёша горемычный наложил на себя руки. И написал предсмертную записку. Без имён, без деталей. Что‑то абстрактное про любовь‑нелюбовь, примерно как Олеся и сказала.

Ничего особенно трагического я в этом не находила. Люди умирают. Иногда по собственной воле. Алексей выбрал именно такой способ закончить историю, которая началась у него в голове задолго до того, как закончилась в реальности. Его смерть была просто фактом, а не поводом для моего душевного участия.

Самое важное – моё имя нигде не фигурировало. Никакая Алина нигде не заявляла, что «я знаю ту сучку крашеную». Значит, когда он давал ей волшебного пенделя, да и потом, видимо, ничего конкретного обо мне не сказал. Просто – другая девушка. Абстрактная девушка. Без имени, без подробностей.

Ну и хорошо.

Это было единственное, что меня действительно беспокоило. У него хватило ума меня не впутывать в это. Ещё не хватало, чтобы моё имя начали полоскать по всему городу в связи со смертью этого стихоплёта слезливого. Мне совершенно не хотелось становиться частью чужой посмертной легенды.

Единственное… если сотовый телефон был при нём, там могла сохраниться наша былая переписка и журнал звонков. И это может стать поводом для следователя побеседовать со мной, если они решат заморочиться этим делом. Но, может, и удалил всё. Или телефон сломал, выкинул туда, где никогда не найдут. Или следователи махнут рукой: «Помер да помер. Что бухтеть‑то?».

В любом случае, я не могла контролировать этот нюанс. А, значит, нет смысла этим голову забивать. Если следак выйдет на связь – там уже и буду думать.

Похрен.

Я закрыла ноутбук, отложила его в сторону, некоторое время ещё поразмышляла о своём стратегическом планировании.

Про Dornet на сегодня было решено всё. Мансуров лёг в графу «полезное, разработать», Дегтярёв – в «непонятное, не забыть», и оба меня сейчас занимали мало.

Думала я о человеке, которого мне так и не показали.

Ситников.

Я взяла телефон и написала Свете, коротко, ночным телеграфным стилем, чтобы не упустить важное, прямо здесь и прямо сейчас: собрать всё открытое по этой фамилии. Газеты, справочники, любые упоминания, фотография, хоть одно интервью, откуда он и чем владеет. Проснётся – прочитает.

Света в рабочее время проштудировала задачу и я предвидела, каким будет ответ, ещё когда набирала сообщение.

Почти ничего.

Пара упоминаний в хронике, «при поддержке» и «благодаря содействию». Строчка в списке попечителей. Благотворительность – детский дом, спорт, храм, ещё какая‑то программа для музыкальной школы. И всё. Ни одной фотографии. Ну, кроме пары каких‑то корявых старых, где ничего толком не понятно. Ни одного интервью. Ни одной прямой цитаты. Ни одного слова о том, откуда деньги. Человек, который платит ровно за то, чтобы его не было видно, – и платит, судя по всему, хорошо, потому что не видно совсем.

Я знаю этот сорт людей. Я сама из этого сорта, только пожиже. Того, кого видно, можно посчитать и обойти. Того, кого нет, нельзя ни посчитать, ни обойти. Он есть везде и нигде.

Так и становятся серыми кардиналами…

Я открыла блокнот.

Там, наверху, обведённое рамкой ещё давно, стояло: «Артём Дорохов, Тюмень». И моей рукой под рамкой: «Первый потенциальный противник». Тогда я обвела его, ничего толком о нём не зная, – по одному ощущению, что этот человек будет стоять у меня на пути. И не ошиблась ведь. Очень старая запись, но до сих пор актуальная.

Я перевернула на чистую страницу.

И, помедлив, написала и обвела рамкой второе имя.

«Ситников».

Долго держала карандаш над строчкой снизу, где полагалась подпись. С Дороховым тогда было просто – он был напротив меня, в моём поле, я его видела, пусть и не в лицо. А этот – призрак. И именно поэтому подпись пришла сама, короткая.

Я написала: «Этот стоит выше. И, кажется, надо мной».

Артём

Дверь самолёта открыли, и в салон вошёл Таиланд.

Тёплый, мокрый, с запахом керосина и чего‑то сладкого. Перезревшего. Лена втянула этот воздух носом и посмотрела на меня так, будто я его заказывал отдельно, за доплату.

– Тут всегда так пахнет?

– Всегда.

– Откуда знаешь?

– Читал.

Читал, ага. В том числе по месту событий.

Аэропорт назывался Don Muang, тот, который Bangkok International Airport. Старый, гулкий, вентиляторы под потолком размером с винт кукурузника. Наружные двери почти всё время стояли распахнутыми, и внутрь тянуло влажной жарой. Очередь на визу ползла минут сорок. Женщина в форме забрала наши паспорта, приклеила в каждый по визовой наклейке, взяла положенную сумму бат и сказала Лене:

– Sawatdi kha.

Лена ответила:

– Здравствуйте.

И зачем‑то поклонилась, сложив ладони перед собой. Женщина засмеялась.

Через месяц с небольшим восточнее Бангкока запустят новый аэропорт – Suvarnabhumi Airport. Стеклянный, огромный, с крышей волной. Я в него прилетал. Точнее, прилечу. Точнее – не знаю, как это правильно спрягать.

До Паттайи ехали автобусом, почти два с половиной часа. Кондиционер в нём работал так, как наш офисный сплит не работал даже в лучшие свои годы. Лена уснула у меня на плече ещё на выезде из Бангкока и проспала все рисовые поля.

Путёвка на двоих на две недели вышла тысяча триста долларов. Ленина знакомая из турагентства скинула нам процентов десять как своим и взяла с Лены обещание привезти магнитик. Отель был на третьей линии, зато с балконом и видом на кусочек моря между двумя крышами.

На потолке в номере жил геккон. Средненький, полупрозрачный. Лена назвала его Кешей и запретила тревожить.

– Он же комаров и тараканов ест. Причём, тут тебе не только миниатюрные тараканы, как в России. Но и с большой палец взрослого мужчины, летающие.

– Он над кроватью сидит.

– Значит, охраняет.

Забегая вперед, ночью Кеша, как любой уважающий себя геккон, издавал довольно громкие характерные щёлкающие и… эмм… похожие на отрывистое кваканье звуки.

Набережная оказалась низкой. Вот это первое, что я заметил. В моей памяти над Паттайей стояли свечки по тридцать‑сорок этажей, стекло, строительные краны. Здесь высотки тоже попадались, но их было гораздо меньше. Между ними оставалось слишком много воздуха, а пальмы кое‑где казались выше домов.

Русских вывесок не было. По крайней мере, на этом участке я не увидел ни одной. Только тайские и английские. В двадцатых русский здесь уже лез в глаза почти из каждой витрины. Тогда его ещё нужно было искать.

И чисто. Песок как песок, вода как вода. Я эту воду помнил другой.

В двадцать шестом Паттайя была заезженная, как видавшая виды маршрутка. А эта – молодая.

Как я.

Yeah boy!

Хехе!

Транспорт тут назывался «тук‑тук»: синий пикап с двумя лавками в кузове, десять бат с человека за обычную поездку по городу. В потолке над лавками была кнопка звонка: нажал – водитель останавливался у ближайшего удобного места. Лена от кнопки была в восторге и жала её всегда сама, даже когда выходить было ещё рано.

Паттайя вообще казалась мне какой‑то недоделанной версией той, которую я знал. Всё уже было на месте: отели, бары, массажные салоны, торговля, туристы, бесконечные пикапы. Только город ещё не успел разрастись и уплотниться до привычной мне плотности. Между знакомыми приметами будущего оставались пустоты.

Море она приняла не сразу. Постояла по щиколотку, посмотрела на горизонт.

– Я море один раз видела. В Анапе, в десять лет. Оно серое было и холодное. Вроде и деньги у семьи всегда были… но отец постоянно в работе. Да и я была с головой погружена в учёбу, кружки, секции…