Значит, ей это не интересно, как и мне. Значит, у нас с ней один и тот же противник.

Я остановился на светофоре у перекрёстка и посмотрел на свои руки на руле.

Занятно получается, Артём. Женщина, которая положила твой сервис и вылила на тебя ведро вежливой газетной грязи, сидит ровно в такой же луже, что и ты. И, судя по всему, даже не подозревает, что мы с ней в этой луже вдвоём. Или подозревает, но ей от этого ни тепло, ни холодно. Лишь делает то, что умеет лучше всего. Гадит мне исподтишка.

Загорелся зелёный. Сзади мне посигналили, потому что… так принято, тебе сигналят через полсекунды после переключения, независимо от обстоятельств.

Я тронулся.

Мириться я с ней не собирался. Прощать тоже. Человек, который заказывает атаку на чужой проект, а потом пишет колонку про ненадёжность чужих проектов, вообще‑то заслуживает большего, чем мой телефонный гнев. Но… и воевать с ней открыто, пока по нам обоим ездит екатеринбургский каток, было бы редкой глупостью. Нужно действовать по уму.

У подъезда меня перехватила соседка с четвёртого, женщина лет шестидесяти, чтобы задать вопрос.

– Артёмчик, ты же в компьютерах вроде?

– Ага. В них.

– У меня внук приезжает в августе, во второй половине, ему нужен интернет. Дорого?

Я объяснил ей, что подключиться можно по‑разному: через телефонную линию с модемом или через отдельное подключение. В первом случае телефон будет занят, пока внук сидит в сети и медленно вдобавок. Заодно предупредил, что сам интернет не продаю и цены лучше узнать у провайдеров.

Она слушала внимательно и всё равно услышала своё.

– То есть телефон будет занят?

– Если через модем – будет.

– Ну и хорошо, – сказала она с явным облегчением. – А то мне эти звонки с предложениями уже вот где.

Я поднялся к себе, разделся. Лена была у себя. Я пошёл в ванную, включил свет, открыл воду, чтобы она пробежала и была горячей. Присел на край ванны и минут пять просто сидел и смотрел на текущую воду, словно пребывая в трансе… соображая, зачем вообще я здесь.

Потом вспомнил, чтобы жить.

Марина

Хмм… Оказалось, что это не в условном чистом поле с разбитым сараем, в котором одинокий столик с початой бутылкой портвешка. А вполне себе солидный фуршет, как и было заявлено. Не развод.

Зал я прочитала за первую минуту.

И заплатила за эту минуту сразу.

От входа я обвела взглядом человек десять – по касательной, не вглядываясь, но метки всё равно вспыхнули. [Скука: сытая да пресная] над мужчиной у колонны. [Расчёт: желание закрыть хотелки за счёт мужчин] сразу над двумя женщинами у окна, синхронно. [Тревога: напряжённая] над официантом, который явно кого‑то потерял из виду. Через полминуты за левым глазом коротко и остро дёрнуло, как будто туда воткнули и провернули. Налог. После травмы головы он стал жаднее: раньше первая небольшая часть лиц, при использовании, проходила почти бесплатно, теперь я расплачивалась сразу.

Я перестала смотреть на всех с подключением тегов. Это была самая важная дисциплина вечера: не читать зал целиком, а выбирать. Как патроны. На случайного человека у гардероба метку тратить нельзя – он вошь. Метку тратить только на того, кто в этом зале что‑то решает.

Хотя, если честно, механику зала я поняла и без тегов, по одежде, по тому, кто к кому подходит первым, кто кого дослушивает, а кого перебивает. Здесь были деньги – их выдавала расслабленность. Здесь был доступ – его выдавала, наоборот, собранность: люди, которые сами по себе никто, но открывают двери, всегда чуть напряжены, потому что дверь – это всё, что у них есть. И здесь была мебель – большинство. Пришли постоять рядом.

Я быстро научилась отделять тех, кто действительно был кому‑то нужен потому что имел вес, от тех, кто просто очень хотел таким казаться. Первые не суетились. Они могли десять минут стоять в стороне, разговаривать о пустяках, а потом к ним нетерпеливо подходил человек, кланялся, что‑то говорил о своих интересах. А потом его сменял другой. Там чуть ли не очередь выстраивалась. Вторые сами ходили по залу, здоровались, представлялись, цеплялись за разговоры и слишком часто поглядывали по сторонам, выискивая глазами…

Были и те, кто пришёл для одной конкретной встречи. Это определялось проще всего. Такой человек почти не слушал разговор, не скакал от одного «весомого» к другому, а просто ждал, пока нужная фигура не появлялась в поле зрения. Потом менялась осанка, исчезал скучающий взгляд, появлялась улыбка. Человек сразу становился занят для всех.

Я смотрела, кто кому наливает, кто кого представляет, кто позволяет себе перебить собеседника, а кто ждёт, пока ему дадут договорить. Все эти вербальные и невербальные тонкости. Смотрела на реакцию окружающих, старалась уловить фамилии присутствующих или хотя бы их должности с именами.

Мне налили. Я взяла бокал для шарма, но не пила.

Разговор, к которому меня прибило, шёл вялый и важный одновременно – так говорят люди, которым нечего сказать, но статус обязывает говорить солидно. Речь зашла про рекламу. Про то, что рекламные бюджеты в городе «стагнируют», что «телевидение своё отживает», что газеты «уже не те», «и вообще – будущее за интернетом».

– Газеты не «не те», – сказала я, когда пауза стала неприличной. – Газеты просто перестали быть тем местом, где человек ищет. Раньше он открывал газету, чтобы узнать. Новости, объявления, вакансии, цены, адреса. Газета сама решала, какую информацию положить ему перед глазами. Теперь человек всё чаще начинает с другого конца: ему что‑то нужно, и он сам идёт это искать.

Я покрутила бокал в пальцах. Бросив одномоментный взгляд на него, на бокал этот, а потом продолжая вглядываться уверенно в глаза окружающих меня воротил, продолжила:

– Реклама всегда следует за вниманием. Она идёт туда, где человек уже находится и куда он уже смотрит. Поэтому вопрос не в том, какая рекламная площадка сегодня лучше – газета, радио или телевидение. Вопрос в другом: где через несколько лет человек будет проводить большую часть времени и где он будет искать то, что ему нужно.

На меня посмотрели. По‑разному. Сомнение. Удивление. Даже усмешка.

– И куда же они переместятся, по‑вашему? – спросил полный мужчина с перстнем. Спросил снисходительно, как спрашивают у ребёнка, сколько будет дважды два, заранее готовясь умилиться.

– В телефон, – сказала я.

Кто‑то снова усмехнулся.

– Смеётесь? Кто вам будет рекламу на телефоне смотреть?

– Все. – Я поставила бокал. – Не потому, что люди вдруг полюбят рекламу. Просто телефон постепенно перестанет быть только телефоном. Через несколько лет человек будет держать в руке экран, через который он читает почту и новости, ищет информацию, покупает вещи, общается, смотрит карты, узнаёт погоду, знакомится, платит за покупки. Он будет обращаться к этому экрану каждый раз, когда ему что‑то понадобится. Это же очевидно, если посидеть в тишине и тщательно проанализировать куда всё движется.

Я говорила уже медленнее.

– А там, где человек постоянно ищет информацию, появляется самая ценная для рекламодателя вещь – понимание его намерения. Газета знает, что её читают. Телевидение знает, что его смотрят. А интернет со временем сможет понять, что именно человек ищет прямо сейчас. Это совершенно другой уровень рекламы. Вы показываете объявление не просто человеку определённого возраста или пола. Вы показываете его человеку, который только что сам продемонстрировал интерес к этому товару. Я просто смотрю, как уже работает «Яндекс. Директ». Сейчас он умеет связывать рекламу с поисковым запросом. Дальше вопрос только в том, сколько информации о человеке научатся собирать и обрабатывать…

Кто‑то перестал улыбаться.

– Поэтому реклама будет всё меньше похожа на объявление, которое нужно протолкнуть в глаза миллионам людей, и всё больше – на предложение, которое появляется в нужный момент перед нужным человеком. И когда научатся собирать и анализировать достаточно данных, стоимость такого внимания станет огромной.