– И это они увидят?

– Если их юристы нормальные, увидят.

Она сделала пометку на полях.

– Кто создавал? Вы или он или оба?

– Я создавал один. Он уже позже дорабатывал.

– До раскрытия исходников я бы подняла весь договор с программистом и историю создания и доработки кода. Кто писал, что писал, по какому договору, кому передавалось право, какие версии создавались и кто их принимал – то, что из этого применимо к вашей ситуации. Здесь нельзя рассчитывать на то, что все автоматически принадлежит тому, кто платил деньги.

Я записывал.

– Хорошо. Что ещё?

Наталья Борисовна посмотрела на документ.

– И ещё одна вещь. Я бы не отправляла им полный массив документов одним пакетом.

– Почему?

– Потому что проверка инвестора – нормальная процедура. Но объём раскрытия должен соответствовать цели проверки. Сначала финансовая информация и общие сведения. Потом договоры. Потом техническая документация. Исходники – только когда вы понимаете, кто именно их смотрит, на каких условиях и что они обязуются с ними делать.

– То есть устроить поэтапное раскрытие?

– Именно. Артём Сергеевич, вам сейчас предлагают не просто поговорить о покупке доли. Вас просят открыть внутренности бизнеса человеку, который пока ничем не обязан вам в ответ.

Я посмотрел на документы, в окно (пустельги уже не было), на юриста.

– Такое часто бывает в принципе?

– Регулярно. Люди думают, что опасность начинается после подписания договора. На практике иногда достаточно подписать не тот документ до сделки.

Она на пару секунд задумалась…

– Был случай. Несколько лет назад клиент продал крупную долю в компании. Всё оформили, деньги получил. А потом выяснилось, что инвестор получил через корпоративные документы право блокировать назначение финансового директора и часть крупных расходов. Клиент формально оставался контролирующим участником, но обнаружил, что самостоятельно управлять компанией уже не может.

– И чем закончилось?

– Ничем особенным. Компания продолжила работать. Просто человек очень дорого узнал разницу между контролем по процентам и контролем по документам.

Я кивнул.

Она посмотрела на часы.

– Ладно, Артём. На сегодня всё.

– Сколько я вам должен?

– Три тысячи.

Я достал и отсчитал деньги, положил на стол. Она убрала их в ящик стола.

Я поднялся.

Вот так и получается… что юрист до подписи стоит три тысячи, а юрист после подписи обходится совсем в другие деньги.

Марина

Инструктаж с Олесей и Светой я провела. Кибербезопасность своих онлайн‑проектов усилила. Теперь её, эту безопасность, обеспечивали могучие (нет) спины моих кибервоинов – братьев Альперманов. Специалисты в своём деле, которые при этом ещё и не задавали лишних вопросов в щепетильных моментах и не занимались морализаторством. Удовольствие оказалось не из дешёвых, но, в конечном итоге, мы благополучно договорились о цене.

Разрыв с «профэссорэ» я спланировала, как планируют точечную секретную операцию: место, время, хронометраж, запасной выход. Кофейня в центре, четыре часа дня – окно между обеденным наплывом и вечерним. Пустой зал, столик в углу, тихая музыка, скучающая официантка Алиса за стойкой. Миниатюрная такая, с азиатской внешностью. Не, реально Алиса. Не потому что я вообразила себе это имя из‑за дочери в прошлой жизни или кошки – в этой. На бейджике было напечатано именно оно. Своего рода феномен Баадера – Майнхоф? Может. Плевать.

Расчёт был простой: публичное место дисциплинирует мужчину надёжнее любых слов. Дома он мог бы рыдать, хватать меня за руки, падать на колени, целовать песок, по которому я ходила. Здесь пришлось бы держать лицо. Мне не хотелось возиться с этим дольше необходимого.

Почему я вообще это затеяла? Потому что Алексей мне больше не был нужен. Всё. Его временная функция закончилась. Его чувства, планы, надежды, обещания – всё это имело примерно такую же ценность, как белый след от голубя на припаркованном автомобиле.

Алексей пришёл раньше меня. Я видела его через стекло ещё с улицы: свежая голубая рубашка, на столе два меню. Портфель преподавательский пристроен на соседнем стуле. Постригся, побрился до блеска. Готовился, значит.

Над его головой висело [Надежда: тлеющая].

Хмм… Тлеющая. Значит, часть работы за меня уже сделали телефонные паузы и мои сухие ответы. Оставалось немного, и это радовало.

Я села напротив и заказала американо.

– Мариночка, – начал он. – Я тут посчитал, прикинул наш совместный семейный бюджет с перспективой на улучшение качества жизни… У меня тут есть кое‑какие задумки…

– Алексей.

– Лёша. Мы же договорились – Лёша.

– Алёша, блять, – повторила я. – Какой в задницу семейный бюджет? Что ты такое, чёрт побери, несёшь? Мы расстаёмся. Сегодня. Разговор финальный, повторять его я не буду.

Он застыл на несколько секунд, стал похожий на одну из восковых фигур музея мадам Тюссо. Потом моргнул. Улыбка ещё несколько секунд держалась на лице по инерции, как свет в лампе после щелчка выключателя. Потом исчезла.

Официантка принесла американо и ушла чуть быстрее, чем требовалось. Даже не ушла, а засеменила прочь.

– Подожди. В каком смысле? У нас же всё стабильно… Я же обещал, что я к тебе серьёзно, что первый у тебя, да и вообще… Я же ради тебя с Алиной…

– Вот именно, – сказала я. – «Ради меня». Не ради меня, а ради себя ты это сделал! Я же говорила тебе: не бросай Алину. Прямым текстом, несколько раз. Помнишь?

– Я думал, ты меня проверяешь… Типа провокация…

– Я говорила ровно то, что говорила. Остальное ты придумал сам.

– Но Алина… мы же с ней долго были вместе… Я же выставил её с вещами и отправил обратно к маме в Весёлую Гриву… Ты понимаешь, что мне обратной дороги нет?

– Понимаю.

Я сделала глоток кофе.

– И?

Он смотрел на меня, будто ждал продолжения.

– Это должно быть для меня каким‑то весомым доводом? Ты хочешь, чтобы я теперь отвечала за то, что ты сделал с собственной жизнью?

– Но я сделал это ради тебя!

– Ты сделал это ради себя.

Он замолчал.

– Я говорила тебе не трогать Алину. Ты решил, что лучше знаешь, чего я хочу. Бросил её. Теперь неси своё решение сам.

– Я люблю тебя.

– И? Это ничего не меняет.

Тег над ним мигнул и сменился: [Отчаяние: подлинное].

Подлинное. Ага. Будто мне есть до этого дело. Он продолжал говорить, а я уже почти не слушала. Теги сообщали мне то, что и без них было написано у него на лице. Я перестала их использовать. После ЧМТ голова болела от каждой лишней строчки, а этот человек и без дополнительных подсказок был предсказуем до оскомины.

За следующие сорок минут он прошёл весь маршрут: уговоры, танцы с бубнами, обвинения, слёзы и торг. Спрашивал, в чём он виноват, обещал стать другим, спрашивал, что он может сделать для меня, потом спросил, живая ли я вообще. А то изменилась после нападения. Мол, в порядке ли всё с головой.

– С головой у меня всё отлично, – сказала я. – Не переживай.

Он продолжил.

На стадии торга унизился окончательно.

Сначала встал, подошёл ко мне, встал на колени, начал что‑то вымаливать. Я бросила взгляд на Алису, она покраснела, засмущалась и отвела взгляд в сторону.

– Блин, ты что творишь? Встань, сядь на место! Не позорь меня!

– Но, Мариночка, я…

Я посмотрела ему прямо в глаза, которые слезились и хладнокровно повторила:

– Сядь за стол! Сейчас же!

Он опустил взгляд в пол, встал, отряхнул колени и подчинился. А потом продолжил своё нытьё.

– Я могу вернуть Алину, – затараторил он. – Но, если тебе так будет удобнее… Я постараюсь вернуть. Не знаю… Что‑нибудь придумаю… Скажу, что бес попутал, что ты меня приворожила. С глупыми девушками это срабатывает. У меня знакомый так делал, когда уходил к любовнице на полгода от жены. А когда устал от неё, вернулся с этими историями про ворожбу… Она и поверила. И с тобой будем встречаться тайно, если ты этого хочешь.