– Так, хорошо, – Потапов подобрался, замер, боясь спугнуть. – Опишите его. Что можете, любую мелочь.

– Высокий вроде, – я вытягивала картинку по тонкой ниточке, боясь, что оборвётся. – Худощавый, не плечистый. В тёмной куртке, зимней, вроде. Лицо… лица я не разглядела совсем. Утепленная бейсболка, козырек надвинут низко на глаза. И шарф, тёмный, замотан до самых глаз, до переносицы. Специально закрылся, готовился. Я не увидела ни носа, ни глаз, ни бровей, вообще ничего. Вроде как…

– Возраст его? Хоть примерно прикиньте.–

– Не знаю точно. Не старый, судя по движениям, по тому, как двигался. Легко, быстро, уверенно. Молодой мужик или средних лет.

– Голос? Он что‑нибудь говорил вам? Хоть слово?

– Говорил, кстати. Да. Теперь я что‑то вспоминаю, – я нахмурилась, ловя звук из глубины тумана, и он всплыл, холодный и будничный. – Русский. Чисто русский, без всякого акцента, без говора, без этого «фьить, цык‑цык, ежик, уарабей, какой цыпа!». Спокойный такой голос, обычный, будто о погоде. Был очень вежлив, вроде как. Сказал… – я запнулась, и слова всплыли сами, целиком, окатив меня холодом, – сказал, что я кое‑кому крепко перешла дорогу. Что лезу туда, куда не следует. Что‑то про мои статьи. Про то, что я раскапывала… банки. Махинации в банках, схемы. Была серия статей, я их выпускала перед этим, одну за другой. Он сказал, чтобы я про банки забыла и больше в это не совалась, если жить хочу.

Ручка Потапова забегала по бумаге, строчила.

– О! Дословно он вроде сказал примерно так: «Вам не стоит копать в банковской деятельности»… Но могу ошибаться.

– Банковские махинации, – повторил он с нажимом, подчёркивая. – Значит, всё‑таки по работе, по расследованию, по профессиональной деятельности. А фамилии он не называл? Чьи интересы? На кого работал, кто прислал?

– Неа. – Я помотала головой, и она тут же отозвалась глухим звоном, наказала за движение. – Фамилий не было, ни одной. Только про копание в банковской деятельности. И потом… удар. Сзади, в затылок. И ещё удар. Дальше – темнота, ничего. Думаю, было примерно два‑три удара. А ещё знаете что?

– Что, Марина? – настороженно уточнил Потапов.

Я на несколько секунд прикрыла глаза. Перед внутренним взглядом снова мелькнула та же самая картина: холодный воздух, темнота, угроза.

– Перед ударами он извинился.

Потапов мгновенно перестал что‑либо записывать.

– Извинился?

– Ага… Именно извинился. Словно… словно ему самому было неловко. Не знаю, как это объяснить. Он не испытывал от этого удовольствия. Не было ощущения, что человек наслаждается происходящим. Скорее наоборот. Будто понимал, что делает плохую вещь, но всё равно её делал. Вежливо извинился… и сразу ударил.

Следователь молчал, не перебивая.

– Думаю, в нём не было энтузиазма Теда Банди, – продолжила я после короткой паузы. – Скорее всего, он либо выполнял чей‑то заказ, либо сам был причастен к тем людям, которых касалось моё расследование. Но это только ощущение. Не факт.

– Почему ощущение именно такое?

Я пожала плечами.

– Не знаю. По голосу. По интонации. По тому, как это прозвучало. Если бы человек хотел просто причинить боль ради удовольствия, он вряд ли стал бы извиняться за секунду до удара.

– Понял вас, – Потапов медленно кивнул и сделал ещё несколько пометок.

Больше я ему выдать не могла при всём желании. Дальше в памяти была глухая чёрная стена, обрыв. Всё, что находилось за ней, оставалось недосягаемым, сколько ни пытайся дотянуться. Да и то, что удалось вспомнить, далось мне с огромным трудом. Каждое слово приходилось буквально вытаскивать наружу, как ржавый гвоздь из сырой доски, клещами. Стоило только сосредоточиться, как внутри головы начинало неприятно тянуть, а через несколько минут виски уже пульсировали тупой болью. Казалось, мозг отчаянно сопротивляется собственным воспоминаниям. Хотя, по большому счёту, я ему сказала всю основную информацию. Что я ещё могла сказать дельного? Сделан ли маникюр у нападавшего? Пахло ли от него привокзальными чебуреками? Были ли жёлтые пописы на сугробе снега рядом? Хмм…

Потапов это заметил. Он не торопил меня, терпеливо ждал, пока я договорю, иногда лишь коротко уточнял отдельные детали. Записал всё почти дословно, затем пару минут вдумчво молча перечитывал написанное, едва заметно шевеля губами.

Он не стал больше давить. Аккуратно совместил края листов, убрал в папку, закрыл её и привычным движением защёлкнул кнопку. На несколько секунд задумался, глядя куда‑то поверх моего плеча, словно мысленно уже перебирал следующие шаги расследования.

– Уже кое‑что. Многое, я бы сказал, – молвил следователь.

В усталом голосе ощущалось что‑то живое. Рабочее. Почти азартное.

– Банковская тема – это направление. Это уже за что тянуть. Если подтвердится, круг людей станет гораздо уже.

Он убрал ручку во внутренний карман пиджака.

– Марина, раз это точно связано с профессиональной деятельностью, я намерен обратиться к вам в редакцию, пока вы тут, чтобы ваши коллеги мне предоставили всю необходимую информацию по вашим банковским расследованиям.

– Да, да, безусловно. Олеся и Светлана вам предоставят всё необходимое. Я ещё им дополнительно сообщу об этом.

– Спасибо, Марина. Большое спасибо за информацию и сотрудничество. Понимаю, что вам тяжело сейчас. Отдыхайте… Не буду сегодня больше нагружать, вижу, что силы заканчиваются. Если ещё что‑нибудь вспомните – вот вам моя визитка с номером. Звоните. Не откладывайте.

– Хорошо.

Он уже сделал несколько шагов к двери, но вдруг остановился, будто вспомнил что‑то. Повернулся, посмотрел на тумбочку, где аппетитно лежала плитка шоколада.

– Ешьте вот, – сказал он, кивнув на неё. – Глюкоза мозгу необходима. Врачи так говорят.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Почти улыбка. Я тоже невольно улыбнулась в ответ.

– Согласна. Спасибо.

Он тихо вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не хлопнуть.

В палате снова стало тихо.

Я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Голова после беседы гудела, ныла, будто после тяжёлой многочасовой работы. В затылке неприятно пульсировало, а виски словно стянули тугой проволокой. Но внутри при этом было удивительно спокойно. Холодно… Почти по‑рабочему.

Банки.

Значит, я копала банковские махинации, и кому‑то это так сильно не понравилось, что за мной прислали резвого вежливого мужика с железкой и наглухо закрытым лицом.

Конечно, этого было мало. Почти ничего. Но это уже была не пустота.

Появилась первая настоящая ниточка, за которую можно ухватиться. У Потапова теперь есть направление, есть куда копать, кого проверять, какие документы поднимать, с моей помощью. И у меня, когда окончательно встану на ноги и доберусь до своего компьютера, до архивов, до опубликованных материалов, до рабочих заметок и черновиков, тоже появится шанс покумекать. Хотя, в этом‑то случае, всё слишком очевидно. Видимо, вежливый говорил предупреждение про банковскую сферу из расчёта, что я не выживу, либо, что после его ударов память отшибёт конкретно и насовсем. Скорее всего, он не думал, что я оклемаюсь, вспомню и дам зацепку следователю.

Я взяла с тумбочки плитку шоколада и медленно повертела её в руках, рассматривая обёртку.

Недешёвая. Хороший горький шоколад.

Расщедрился следователь на свидетеля. Или на потерпевшую. Я всё время путалась, кем считаюсь по их документам. Наверное, всё‑таки потерпевшей. Хотя внутренне это слово мне совершенно не нравилось. Оно звучало слишком беспомощно. Будто со мной что‑то произошло, а дальше остаётся только ждать, пока другие во всём разберутся.

Нет уж.

Я аккуратно разломила плитку, положила маленький квадратик на язык и дала ему медленно растаять.

Сладко. Потом появилась лёгкая горечь настоящего шоколада. Вкусно.

Мозгу и правда сейчас не помешает немного глюкозы. А фигуру… фигуру потом наверстаю. Если уж судьба решила оставить меня в живых, значит, будет кому снова ходить в спортзал. Но с другой стороны, не в моей ситуации после двух недель в коме и последующей больничной диеты переживать о фигуре. Я знатно похудела, похоже…