Очки. Мужские очки, стильные и дорогие, в тонкой оправе, на лице молодого улыбающегося мужчины. И имя рядом, будто подпись под фотографией, – Сергей Брин. Откуда я знаю это имя, кто это такой, при чём тут очки – понятия не имею. Всплывает и всплывает, как заевшая на одной ноте пластинка. Будто эти очки как‑то связаны с тем, что я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми. Будто на мне надеты такие же, только невидимые, и никак не снять.

Бред. Полный бред, конечно. Но других зацепок насчёт своего странного зрения у меня не было, и я всё равно цеплялась за эту. Может, потому, что больше цепляться было не за что. Любая мелочь сейчас казалась ценнее самых убедительных рассуждений. Если память не хотела возвращаться целиком, значит, приходилось собирать её по осколкам, какими бы нелепыми они ни выглядели.

Котёнок, очки, имя Сергей Брин, своё имя, кактус – вот и весь мой скарб, всё моё богатство. Одно животное, одно растение, один предмет, два имени. Несколько случайных обрывков, которые почему‑то пережили всё остальное. Без связей, без понимания, без дна под ними. Я перебирала их мысленно снова и снова, будто надеясь, что если разложить в другом порядке, они наконец сложатся в картину.

Но ничего не менялось.

Поплавки на поверхности чёрной стоячей воды. Они есть, их видно совершенно отчётливо, а что скрывается под ними, на какой глубине, к чему они привязаны и привязаны ли вообще, – не разглядеть, сколько ни всматривайся. Казалось, стоит только протянуть руку, нырнуть глубже – и всё станет на свои места. Но между мной и той глубиной будто стояла толстая, непрозрачная стена.

Метки, кстати, за эти дни я изучила, насколько позволяла глючащая голова. Работали они отвратительно, стыдно так работать. Чаще всего – рваное мигание, помехи, каша вместо букв, и почти всегда с уколом в темя, будто плата за просмотр, налог на любопытство. Изредка пробивался чистый короткий сигнал, ясный, как над Жанной с её искренней радостью. А иногда тварь выдавала откровенную, наглую ложь – как в тот первый день, с тремя красными «угрозами» над родными, любящими людьми. Верить ей нельзя было ни на грош, ни на копейку. Но и отмахнуться совсем не выходило: слишком уж настойчиво она лезла в глаза, слишком уж хотелось верить, что хоть что‑то в этом мире мне подсказывает правду.

Самое важное – тут нужно было помнить то, что я пребывала в состоянии после сильной черпепно‑мозговой травмы. Возможно, до этого всё работало нормально, достоверно. Возможно…

Я закрыла глаза. Голова гудела ровно, монотонно. Опять хотелось спать, и я не сопротивлялась.

Я спала и видела сны. Много снов, целыми пластами. Обрывки, вспышки, лица без имён, комнаты без адресов, разговоры без начала. Я плыла сквозь них, как сквозь мутную тёплую воду, и хваталась за всё, что проплывало мимо, пыталась удержать, рассмотреть, но оно ускользало между пальцев.

Однажды утром, примерно через неделю с момента переселения в неврологию, я проснулась и в голове заиграла песня One Last Breath от группы Creed. Да, я чётко осознавала это название. Так же, как и я чётко осознавала, что я… внезапно проснулась другим человеком!

Сон под утро был длинный и плотный, ярче даже котёнка, объёмнее. Не буду пересказывать всё – там мешалось многое, лица, города, события, – но проснулась я с чётким, оглушительным знанием, которое влилось в меня разом, будто где‑то внутри прорвало плотину и хлынуло.

Твою ж мать! Я – Вероника Кустова.

Мне сорок четыре года. Было. В другой жизни, в другом мире, в две тысячи двадцать шестом, в первой половине января. Медиа, большие деньги, квартира в элитном районе, маникюр за пять тысяч, кольцо с сапфиром на пальце. Паром у какого‑то тайского острова, крушение, крен, крики, чёрная холодная вода, чей‑то спасжилет, брошенный мне мужской рукой. И – провал, темнота. А потом я открыла глаза в теле девушки Марины Вершининой, которой тогда было двадцать два, в марте две тысячи пятого, в Тюмени, у чёрта на куличках. Вдобавок, она была ещё и девственницей.

One Last Breath по‑прежнему играла в голове…

Я лежала и почти не дышала, боясь спугнуть это знание, боясь, что оно окажется сном и растает к обеду.

Оно возвращалось потоком, волной за волной, принося всё больше деталей. Не сразу – растягиваясь во времени. Не всё, нет, – целые пласты ещё зияли чёрными провалами, тонули в тумане, лица и даты путались. Но костяк, скелет, самое главное – встало на место с отчётливым щелчком, как встаёт вправленная кость.

Ставки. Я поднимала деньги у букмекера, методично, по своему знанию будущего. Спорт. Финал в Стамбуле, «Ливерпуль», невозможный камбэк с ноль‑три, серия пенальти, которую я знала наперёд по ударам, по вратарскому танцу. Почти три миллиона суммарно двумя ставками. Блин, да. Я вспомнила прокуренный зал, недоверчивую кассиршу и управляющего, дрожь в собственных руках.

Сейчас две тысячи шестой. Я вспомнила и это – год перещёлкнулся в голове сам собой, встал на нужную цифру, и вокруг него начали нарастать месяцы, события, планы.

И я – не серая забитая мышка, за которую меня тут поначалу после перемещения держали, не отличница в унылом свитере. Не лошица ботанического толка, которую в студенческие годы фоткал «крестьяни́н» Колька Межов. Я хозяйка. «Медиа72» – это моё детище. Портал, который я подняла с нуля, с пустого места, зная, как это делается, потому что делала уже в другой жизни. Форум «Вместе» – тоже моё, мой зародыш будущей соцсети, моя главная ставка на годы вперёд, моя гордость. Олеся и Света – мои коллеги, Олеся – журналист, Света – секретарь и, как упомянула Олеся, посещая меня тут – тоже метит в журналисты. Олеся ещё и моя бывшая однокурсница и реально подруга. Света тоже ею стала. Вместе втроём отмечали мой день рождения в ресторане. Там ещё что‑то про фонари, НЛО и зелёных человечков было, да‑да‑да…

Три однушки в аренде, купленные впрок. Деньги на счетах, немалые. Я – обеспеченная, самостоятельная, сильная и независимая, свободная молодая женщина, которая всё это построила своими руками за неполный год в чужом теле, с нуля, из ничего.

А не овощ на казённой койке, которого мать со слезами кормит бульончиком с ложечки и жалеет, как убогонькую.

Меня будто прошило разрядом от макушки до пяток. Кактус, хехе! Я приподнялась, села, свесила ноги с кровати на холодный линолеум. Голова качнулась, мотнулась, перед глазами поплыли жёлтые круги, но плевать, плевать на круги. Я – это я. Вернулась. Почти вся, а остальное вернётся, я теперь знала точно. Но, прежде всего, для всех я – Марина. Вероники тут нет, она осталась где‑то там, за скобками, со своими бесценными знаниями.

И да… вот эти надписи возле людей с характеристиками их состояния, которые я периодически вижу – это не очки Google Glass от Сергея Брина и Ларри Пейджа! Это моё преимущество, секретный дар, который я получила при перемещении в прошлое и в эту реальность, которая не была полностью идентична моей оригинальной!

Это всё нужно помнить, чтобы не ляпнуть лишнего!

И первое, что сделала настоящая я, вернувшись в собственную голову, – оглядела палату трезвым, хозяйским взглядом. Не как пациентка, покорно принимающая обстоятельства, а как человек, привыкший оценивать обстановку за считанные секунды. Так когда‑то Вероника Кустова осматривала переговорные, чужие кабинеты и новые офисы, почти машинально отмечая детали и прикидывая, кто здесь враг, кто союзник, а кто просто случайный человек, которого можно не брать в расчёт.

Четыре койки. Пока занята только одна – моя. Остальные пустуют, но это ненадолго. В любой момент подселят кого угодно: стонущую бабку, которая всю ночь будет звать медсестру, болтливую соседку, уверенную, что все вокруг обязаны слушать историю её болезней, или еще чего похуже. Общий туалет в конце коридора, куда приходится ковылять мимо чужих палат. Общий душ по расписанию. Тумбочка с облупленной краской, старый линолеум, облезшие подоконники, запах больницы, который въедается в одежду и волосы. Казёнщина, шум, суета, бесконечное мелькание людей в дверях. Ноль покоя на перспективу. Ноль возможности спокойно сосредоточиться, подумать, разобраться в собственной голове. Для восстановления после тяжёлой травмы головы трудно было придумать что‑то хуже.