Олеся – рыжая, остролицая, с цепким внимательным взглядом, который шарил по мне быстро и как‑то профессионально, будто прикидывал и оценивал, сколько во мне ещё осталось прежней Марины, а сколько подменили. Света помягче, чуть покруглее, тише, держалась чуть позади и говорила меньше.
Над Олесей те подсказки выдали странное. Пятно замерцало ровнее обычного, устойчивее, и на миг сквозь помехи проступило разом – [Тревога] и рядом, чуть ниже, [Расчёт], – а потом всё смазалось в кашу, и в затылке, в висках кольнуло знакомой спицей. Я даже не поняла, что из этого правда, а что бред глючной штуковины. Тревога – ладно, приехала же, переживает, это по‑человечески. А расчёт – это про что? Про работу небось, о которой она ещё тогда упоминала, про то, кто теперь у руля. Или она где‑то учится дополнительно, мысли о проекте и вычислениях её одолевают… Чёрт её знает, эту дрянь под черепом, врёт она через раз, а то и чаще.
– Ну ты и напугала меня, нас со Светой, подруга, – сказала Олеся, садясь и закидывая ногу на ногу. – Рассказывай, как ты, что говорят врачи.
– Да как… – я усмехнулась, и вышло криво, одной половиной лица. – Не помню вас. Ни тебя, ни тебя, – я кивнула Свете, и та вздрогнула, будто извинилась взглядом за то, что её забыли. – Про нападение вообще молчу. Полная пустота, ноль.
Олеся и Света переглянулись быстро, понимающе.
– Совсем‑совсем? – тихо спросила Света. – И меня не помнишь? Мы ж с тобой…
– Совсем. – Я не дала ей договорить, чтобы не мучить, – Доктор говорит, вернётся кусками, со временем. Пока вот вернулось… немного. Крохи. Главное, что пока вспомнила, что я – Марина Вершинина. Но и то, поверхностно.
Про котёнка я решила пока не болтать. Слишком личное, слишком странное и хрупкое, чтобы вываливать его перед двумя людьми, которых я вижу впервые в жизни, пусть они мне и подруги как бы. Да и не было железной стопроцентной уверенности про котёнка, что это прям была правда в чистом виде…
Олеся молча кивнула, без лишних причитаний расстегнула сумку и достала фотоальбом с мягкой глянцевой обложкой. Под прозрачной плёнкой красовался какой‑то осенний пейзаж с озером и деревьями с пожелтевшей листвой, а рядом бегали лошади и две кошки. Она положила его мне на колени, придвинула стул ближе и начала медленно перелистывать прозрачные кармашки.
На фотографиях снова была я. Только уже совсем другая.
– Смотри, это первый курс, – улыбнулась Олеся, коснувшись снимка пальцем. – Первый учебный день. Попытайся вспомнить, как мы боялись аудиторию перепутать. Мы тогда полчаса вокруг корпуса круги наматывали, хах.
Я внимательно всматривалась в собственное лицо. Джинсовая куртка, собранные в хвост волосы, рюкзак на одном плече. Рядом стояли Олеся и ещё несколько девушек и парней. Все улыбались объективу так легко и непринужденно.
Следующий снимок. Мы сидели в аудитории за последней партой. Перед нами лежали толстые тетради, а сами мы вместо того, чтобы слушать преподавателя, строили смешные рожицы фотографу. Олеся рассмеялась.
– Это Колька Межов нас щёлкнул. Препод отвернулся к доске, а этот паразит всё с фотоаппаратом бегал. Потом ещё снимок всей группе показывал.
– А кто этот Колька, Олесь?
– Межов что ли? Да был там у нас один дурачок. Мы его все в шутку называли «крестьяни́н », с ударением именно на последний слог. Долгая история…
Ещё страница. Ещё одна. Следующая. Большая компания возле общежития. Я тоже там есть. Кто‑то сидел прямо на бордюре, кто‑то стоял, облокотившись на чёрную «девятку», вроде как. Да, мне кажется – «девятку». Несколько одноразовых стаканчиков, пластиковая бутылка колы, пакет с чипсами. Обычный тёплый вечер после занятий.
– День рождения у Серёги был. Денег почти ни у кого не было, поэтому скидывались кто сколько мог. Зато просидели часов до двух ночи. Ты, кстати, в общаге никогда не жила, но тебя пригласили. Хотя… ты и не выпивала никогда особо – так только, крышечку понюхать.
Я переводила взгляд с с фото на фото, с лица на лицо. Некоторые казались совершенно чужими, другие почему‑то вызывали едва уловимое чувство, будто я уже где‑то видела эти улыбки. Но стоило попытаться ухватиться за ощущение, как оно тут же исчезало.
Олеся перевернула очередную страницу.
– А это наша первая практика.
На фотографии мы стояли в редакции какой‑то городской газеты. Старые письменные столы, громоздкие мониторы, стопки газет, папки с бумагами. За моей спиной виднелась доска, густо утыканная листками с планами номеров и какими‑то пометками. На другом снимке мы уже были в типографии. Огромные печатные машины, рулоны бумаги почти в человеческий рост, мужчины в рабочих комбинезонах. Мы с Олесей и с другими девушками стояли в сторонке с бейджиками практиканток, улыбались в объектив и выглядели так, будто нам доверили как минимум выпуск федеральной газеты.
– Ты тогда всё рвалась не новости переписывать, а ездить на настоящие репортажи, – с улыбкой вспомнила Олеся. – Всё ворчала, что сидеть в редакции скучно… Даже нашего руководителя уговорила взять тебя на выезд. Потом полдня рассказывала, что наконец почувствовала себя журналистом.
Я задержала взгляд на фотографии. Девушка в светлой блузке улыбалась застенчиво и спокойно, но всё же с едва уловимыми чертами какой‑то скрытой уверенности, словно точно знала, чего хочет от жизни. Мне очень хотелось вспомнить хотя бы крошечный кусочек того дня – запах типографской краски, шум печатных машин или дорогу до редакции. Но память упрямо молчала. Я только снова поймала себя на мысли, что изучаю собственную жизнь по чужим рассказам. Всё было моим – и одновременно чужим.
Дальше фотографии сменяли одна другую. Мы с Олесей сидели вечером в маленьком кафе у окна с чашками кофе и тетрадями, готовясь к очередному зачёту. Мы большой компанией праздновали чей‑то день рождения на съёмной квартире. Кто‑то держал в руках гитару, кто‑то смеялся так искренне, что фотограф успел поймать этот момент. Кто‑то спал пьяный в футболке и подштанниках. На одном из снимков в углу кадра стояла Жанна с банкой пива, оживлённо рассказывая что‑то сразу нескольким ребятам. Она явно чувствовала себя в центре внимания, а я, судя по фотографии, слушала её с лёгкой улыбкой.
– Помнишь же Жанну? – тихо сказала Олеся, заметив, что я задержала взгляд на снимке. – Она буквально на днях к тебе заходила, потом позже скинула мне бомжа, я ей перезвонила и мы поболтали.
Я кивнула, хотя внутри снова была пустота. Сама чувствовала себя как бомж, без жизненного очага…
Потом появился снимок из ночного клуба. Обычная фотография с дешёвой мыльницы. Цветные огни, полутёмный зал, смеющиеся девушки, фотовспышка, кто‑то поднял руку в объектив, кто‑то моргнул в самый неподходящий момент. Мы с Олесей стояли рядом, раскрасневшиеся после танцев и совершенно счастливые.
– Это после одной из сессий, – сказала она. – Решили наконец отметить, что выжили.
Я снова смотрела на себя словно на другого человека. На девушку, которая умела, видимо, смеяться без оглядки, дружить, стесняться, влюбляться, спорить, гулять, строить планы и не думать о том, что однажды может забыть всё это.
Страница за страницей передо мной проходили несколько лет моей жизни.,. Не отдельные события, а целая эпоха. Я старалась не пропустить каждую фотографию, каждое лицо, каждую историю, которую рассказывала Олеся. Память по‑прежнему молчала. Вместо воспоминаний получалось только заучивание. Будто я сидела перед учебником собственной жизни и отчаянно зубрила материал к самому важному экзамену, который нельзя было завалить.
* * *
– Ты насчёт работы не переживай, – сказала Олеся, медленно убирая фотоальбом в сумку. – Держу оборону, всё под контролем. «Медиа72» пашет как часы, курс прежний, ничего не меняю без тебя, самодеятельности не развожу. Форум «Вместе» тоже живёт. Леви, раз такое дело вышло, взял его полностью под себя, модерит, банит кого надо, разруливает конфликты. А брат его с новостным порталом подсобляет, если где руки нужны по IT‑делам. Мы всех твоих контактов не знаем, только знаем, что ты по IT с несколькими ребятами взаимодействуешь по порталу. А тут раз такой форс‑мажор, сама судьба велела, чтобы Гера Альперман на подхвате был. Доступы у всех нас есть ко всему, справляемся. И доплату Гера с Леви не просят, ты даже думать про это не смей, не то время. Ты болей спокойно, и поправляйся.
