Постепенно больничную рубашку сменили мои собственные вещи. Натянуть нижнее бельё, футболку, расчёсывать волосы, почистить зубы без посторонней помощи – раньше я бы даже не заметила таких мелочей. Теперь каждая из них становилась маленькой победой.

День ото дня после первых слов я пробовала говорить вслух больше.

Тело отзывалось медленно, но отзывалось. Пальцы уже слушались, я могла сжать кулак почти плотно, застегнуть пуговицу. Мелочи, копеечные достижения, но я складывала их в отдельную стопку – стопку побед. И с каждым днём она становилась всё больше, а вместе с ней крепла и уверенность, что однажды я снова стану собой.

Вскоре пришёл следователь. Я ведь могла уже связно говорить.

Я поняла, что – вот, это он, ещё до того, как он представился, – по тому, как медсестра запустила его в палату с явной неохотой, поджав губы, и осталась стоять у двери, будто сторож при ценном экспонате. Мужчина лет сорока, сероватое усталое лицо, недорогая куртка, потёртая папка под мышкой. Достав из внутреннего кармана удостоверение, он на секунду раскрыл его передо мной и сразу убрал обратно. Сел на стул, представился коротко – Потапов, следователь, – и, не тратя времени на любезности, начал задавать вопросы.

Помню ли я вечер, когда на меня напали. Помню ли, как возвращалась домой. Как вообще прошёл тот день. Видела ли кого‑нибудь возле подъезда, во дворе перед нападением. Слышала ли голос, слова, угрозы. Если да – мужчина или женщина? Не замечала ли, что за мной кто‑то следил. Есть ли у меня враги, недоброжелатели, кто‑то, кому я могла крепко перейти дорогу с позиции своей профессиональной деятельности или иным способом. Не пропало ли что‑нибудь из личных вещей, что были при себе. Ещё задал несколько вопросов о моей работе.

На каждый вопрос я отвечала одинаково, и это было унизительно. Не помню. Не знаю. Не в курсе. Пусто. Белый лист. Как заезженная пластинка, повторяющая одну борозду.

Над Потаповым висело блёклое цветное пятно, мигало, срывалось в помехи, и один раз почти собралось в слово – что‑то на «Т», не то [Терпен…], не то [Тщет…], – но тут же рассыпалось, кольнув меня в темя острой спицей. Я поморщилась, он принял это на свой счёт, извинился, что утомляет больного человека.

– Ладно. – Он закрыл папку, встал, поправил куртку. – Не буду вас мучить, вижу, что тяжело. Поправляйтесь. Память – вещь такая, коварная. Вернётся – многое прояснится, вы сами не заметите как. Тогда и поговорим по‑человечески. Желаю вам скорейшего выздоровления, Марина.

У двери он придержал шаг, обернулся к медсестре, сказал вполголоса, думая, что я не слышу. Я разобрала: «Как начнёт вспоминать – сразу мне звоните. Мне с ней ещё говорить и говорить, она главный свидетель по себе самой». Медсестра кивнула. Потапов ушёл, и его шаги затихли в коридоре.

Главный свидетель по себе самой. Странное выражение. Но, наверное, точное. Все вокруг чего‑то ждали от меня. Врач – что память начнёт возвращаться. Родные – что я снова стану прежней. Следователь – что я помогу найти того, кто едва не убил меня. А я не могла дать никому ничего. Даже самой себе. Эхх… Значит, дело живое. Кто‑то ударил меня по голове не за красивые глаза, и люди в погонах теперь ждут, когда я открою рот и назову фамилию. Или хотя бы дам ниточку, за которую можно потянуть. Фамилии у меня для них не было. Не было ни лиц, ни голосов, ни ощущения опасности. Был лишь мутный потолок, гудящая пустота под черепом и неприятное чувство собственной беспомощности.

Странно было понимать, что где‑то за пределами этих стен продолжается моя жизнь. Квартира, работа, вещи, привычки, люди, которые знали меня… годами. Всё это существовало, но будто принадлежало кому‑то другому. Я знала только потому, что мне об этом рассказывали. Собственных воспоминаний не было. Получалось, я должна была поверить окружающим на слово, что у меня действительно была какая‑то жизнь до этой палаты.

Я лежала, смотрела в потолок и пробовала думать, заставляла себя силой. Ну хорошо, Марина. Марина Вершинина, двадцать три года. Вспомни хоть что‑нибудь. Хоть одно лицо и связанные с ним события, один день из своей жизни, хоть какое‑нибудь ощущение, за которое можно ухватиться. Неважно что. Любую мелочь. Может быть, именно за ней потянется всё остальное.

Ничего. Гладкая белая стена без единой трещины, за которую можно зацепиться ногтем. Я снова и снова скреблась об неё изо всех сил, надеясь, что хоть где‑нибудь появится тонкая царапина. Но стена не поддавалась. Только голова начинала болеть сильнее, мысли расползались, словно намокшая бумага, и я опять уплывала в спасительный сон.

Спала я жадно, много, с любовью, будто сон был единственной работой, которую мне сейчас доверили, и я выполняла её на совесть.

Стоило закрыть глаза, как меня почти сразу утягивало куда‑то глубоко, где не было ни больничной палаты, ни запаха лекарств, ни тупой боли в голове. Просыпалась я ненадолго, пила воду, отвечала на вопросы медсестры, снова закрывала глаза – и сон возвращался мгновенно, словно только этого и ждал.

И сны эти были странные, рваные, без плавного сюжета. Мелькали разрозненные куски, которые я не успевала опознать. Какие‑то пьяные омерзительные орущие женщины преклонных лет, с балкона оскорбляющие и обливающие алкоголем группу людей под окнами, которые… ммм… не совсем понятно… ааа… мероприятие… люди, которые красиво отмечают свадьбу. Очень душевная свадебная тематика, словно… на Кавказский манер… Довели невесту до слёз… Что за кошмар? Это ведь не я была или буду одной из этих мерзких хабалок⁈

Я проснулась в холодном поту, руки потрясывало. Осознав быстро, что это был сон, кошмарный сон, я снова отключилась, через минуту, наверное…

Потом я увидела какой‑то кабинет с большим монитором и городом за окном, огромным, с высотками. Женщина в дорогом пальто, агрессивно кричащая в телефон на кого‑то, – я не понимала, что женщина эта какая‑то другая или… я, только моложе или, наоборот, старше, не разобрать. Съёмочная площадка, софиты, провода под ногами. Вода, много воды, холодной и чёрной, и крен под ногами, и чей‑то крик по‑русски в чуждом жарком воздухе.

Иногда казалось, что вот сейчас ещё чуть‑чуть – и картинка станет чёткой, сложится в понятную историю. Но стоило потянуться к ней мыслью, как всё расплывалось, будто кто‑то стирал изображение мокрой губкой. Оставалось только ощущение, что я была там, видела это собственными глазами и знала, почему всё происходит. Через секунду исчезало и оно.

Я просыпалась снова и снова от этих разных обрывков с колотящимся сердцем, не понимая, приснилось мне будущее или прошлое, моё или чужое, или вообще воспоминания кадров из какого‑то фильма. Несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь удержать хоть одну деталь, хоть одно лицо, хоть один звук. Но они растворялись быстрее, чем я успевала за них ухватиться. И снова проваливалась, не успев поймать нить.

Мозг тасовал колоду вслепую, вытягивал случайные карты и показывал мне рубашкой вверх. Где‑то внутри явно лежала вся моя жизнь, но добраться до неё я не могла. Оставалось только терпеть, ждать и надеяться, что однажды он перевернёт хотя бы одну карту картинкой ко мне.

А однажды мне приснился котёнок. Обычный такой, простой…

Сон был яркий, объёмный и… хмм… живее всего, что я видела наяву за эти дни. Настолько живой, что просыпаться совсем не хотелось. Вечер. Снег идёт крупными хлопьями, медленно, лениво. Они не падают, а будто раздумывают в воздухе, куда приземлиться. Ложатся на плечи, тают на ресницах, тихо шуршат по капюшону. Воздух пахнет морозом, чьей‑то мокрой шерстью, дымом и свежим хлебом из магазина.

Девушка молодая… Постой… Это же я вроде… Да, точно я. Только какая‑то легче, чем сейчас. Будто знаю, куда иду, и совсем не боюсь завтрашнего дня.

Я шагаю вдоль каких‑то холмов… Нет, домов. Сон лениво поправляет сам себя. Вдоль длинной витрины огромного магазина, залитой тёплым жёлтым светом. За стеклом движутся люди, выбирают продукты, смеются, складывают покупки в пакеты. Их лица не разобрать, но кажется, что каждый из них счастлив по какой‑то своей маленькой причине. А на самих стёклах красуются цветные рекламные постеры: «Тракторы, куриные ножки и горох – ничего общего? Но мы всё равно ВМЕСТЕ. Заходи!»