Была ещё одна мыслишка, но не импульсивная, как в случае с Мариной Вершининой давно скребущаяся в затылке, которую я всё откладывал на потом. И вот, кажется, дозрел.

Права. Водительское удостоверение.

Всю новую жизнь я передвигался либо на своих двоих, либо на такси. Оно и понятно: сначала нищий студент, потом человек, которому не с руки светить деньгами, потом просто некогда. Такси в Тюмени две тысячи шестого стоило смешных денег, водители знали город лучше любого навигатора, которого тут пока и в помине не было. Глянцевые складные бума.жные карты у каждого в бардачке… ммм, этот запах… романтика… Удобно, дёшево, голова свободна для работы в дороге.

Но что‑то во мне сопротивлялось этому раскладу. Не то, чтобы прямо сопротивлялось, но хотелось самому этих ощущений… В прошлой жизни я за рулём провёл много лет. Машина была продолжением рук, я чувствовал её кожей, парковался в щель по зеркалам не глядя, бывало, что и ехал зимником на Севере в метель, когда фары упирались в белую стену. Однажды по делам я ехал с глубин одного региона в глубины другого, непрерывно двадцать четыре часа за рулём с перерывами на перекусить и туалет. Так делать категорически нельзя, но опыт такой был… в году две тысячи двенадцатом той, моей прошлой, жизни. А тут просто сижу пассажиром, как барин.

Да, так тоже можно и я не собираюсь от этого полностью отказываться, но хотелось и самому!

Хватит это терпеть! Пора это исправлять. Молодое тело, свободные деньги, растущий бизнес – самое время сесть за руль уже официально, по местным бумагам. И не за случайную баранку, а за руль McLaren!

Ну да, ну да… с моими текущими накоплениями у меня только и хватит, что на руль от McLaren…

Записался в частную автошколу.

И вот тут началось самое смешное.

Группа подобралась по большей части зелёная, вчерашние школьники, восемнадцатилетние пацаны и пара девчонок. Было ещё несколько человек примерно до тридцати. Я среди них всех – двадцатитрёхлетний по паспорту, но в два раза более мудрёный жизненным опытом внутри черепа – сидел за партой и старательно лепил из себя новичка. Ох, как это было непросто… Я как бы не был специалистом по мимикрии.

Теорию читал усатый дядька‑инструктор, монотонно, по бумажке из учебника, который, казалось, отставал от жизни даже по меркам две тысячи шестого. Я слушал про знаки и разметку, про всякое «уступи дорогу », кивал и делал вид, что впервые об этом слышу. Пару раз чуть не «спалился»:: то влез с уточнением про регулировщика, которое студенту знать неоткуда, то поправил соседа по парте в задачке на перекрёстке слишком уж уверенно. Ловил себя за язык, изображал, будто ' где‑то читал' и «батя что‑то такое говорил в перерывах между подзатыльниками за двойки ещё в старшей школе ».

Один пацан – Данила, худой, с наушниками от плеера на шее – прицепился ко мне на перекуре во дворе автошколы. Я не курю и не курил, просто свежим воздухом дышал. А он курил. Примостился рядом. Видимо, после того как я неоднократно блистал своими знаниями по правилам дорожного движения на занятии, решил, что я шарю, уже где‑то раньше ездил. Спросил, откуда так правила знаю и есть ли опыт. Я пожал плечами, сказал, что отец иногда учил и давал порулить по просёлкам, вот кое‑что и осталось в голове. Данила сразу оживился. Рассказал, что его батя начал учить его ещё лет с пятнадцати на полигоне, а потом понемногу выпускал кататься по пустым дорогам за городом. Я понимающе кивнул, поддакнул парой похожих историй, и дальше разговор уже сам покатился: кто на чём мечтает ездить, что из себя должен представлять нормальный инструктор, про машины разные поговорили (тут я особенно старался не забывать, что мы в две тысячи шестом). Кстати, про машину мечты свою я сказал Нива 4×4 2131, чтобы не привлекать к себе внимания. Он мечтал ездить на Toyota Corona, что «бочка», и поновее годом выпуска. Короче, обычная болтовня двух пацанов на перекуре…

Марина

В мою палату вошли трое…

Первой была молодая девушка. Быстрая, с растрёпанными волосами, свитер надет наизнанку швами наружу, глаза красные… как при недосыпе. За ней – женщина средних лет, с шалью на шее, губы поджаты, в руках комкает мокрый платок. И следом, опираясь на руку той, что помоложе, – старушка. Обычная такая старушка, в вязаной кофте, лицо в частой сеточке морщин. Правда, ощущалась какая‑то прыть в её взгляде.

Они обступили кровать с трёх сторон, наклонились ко мне, и полилось – вполголоса, наперебой, глотая слёзы. Словно они пришли на похороны, а не в палату к вполне живому человеку.

– Доченька… – женщина прижала мокрый комок к губам. – Слава богу, слава богу, ты пришла в себя. Я ж каждый день молилась, за здравие сорокоуст заказала, каждый день свечу ставила и всё просила Господа тебя вернуть…

– Внученька, – бабулька взяла мою руку, свободную от прищепки, и накрыла её сухой лёгкой ладошкой. – А я знала! Знала, что ты у меня крепкая, выкарабкаешься. Ни капли не сомневалась. Ты ж у нас кремень, вся в отца да мать.

– Маринка, слушай, родная, – девушка со свитером наизнанку ухватилась за одеяло у моего плеча и зачастила горячим шёпотом. – Ты главное не переживай ни о чём, слышишь меня? По работе всё нормально, я всё держу, вообще всё под контролем. Сайт пашет, форум пашет, реклама работает, я стараюсь следить за всем, новости публикуются – мне даже Светка в этом помогает посильно. Представляешь? Будущая журналистка, ей это интересно. Процесс не проседает. Кстати, звонили некоторые рекламодатели и коллеги по цеху, интересовались как ты, желали скорейшего выздоровления. Потом детальнее всё расскажу. Тут даже тебе кто‑то отправил герберы белые, вон те. Только не могу сказать, кто именно. Погоди…

Она принесла записку, которая лежала рядом с банкой с цветами.

– Тут просто написано «Скорейшего выздоровления ». Какой‑то добрый человек… В общем, ты только поправляйся давай, а там разберёмся по мелочам вместе позже. Я хоть и в дикой запаре, но справляюсь, честно тебе говорю…

Голоса накладывались один на другой – тёплые, сбивчивые, дрожащие от невыплаканных слёз. Три женщины, которые явно дежурили здесь не первый день, извелись за меня до серых теней под глазами. Девушка старалась держаться бодро, даже улыбнуться пыталась, но не выдержала и всё равно расплакалась. От этого глаза у неё стали ещё краснее, а слова начали путаться.

Всё в этой сцене было правильно. Именно так и должны выглядеть люди у койки того, кого они едва не потеряли. Столько тревоги, бессонных ночей, надежды, которая вот‑вот готова сорваться в отчаяние. Ведь я была в коме целых две недели, как сказал врач. Всё было настоящим. Настолько настоящим, что почти ощущалось в воздухе.

Я смотрела на них и должна была растаять. Должна была почувствовать облегчение, благодарность, боль, желание протянуть свою обессилившую руку, успокоить их, сказать хоть что‑нибудь.

Но внутри была только тишина.

Не холод. Не индифферентность. Не страх. Не растерянность.

Пустота.

Словно все их слова, взгляды и слёзы разбивались о невидимую стеклянную стену, не доходя до меня. Я видела каждую дрожащую улыбку, каждую слезу, слышала каждую интонацию, понимала, насколько они искренни, – и всё это почему‑то проходило мимо.

Я смотрела на них снизу вверх и ничего близкого, тёплого, родственного во мне не дрогнуло.

Совсем.

Снова возникли какие‑то помехи. Тот же рваный мигающий шум, что съедал непонятные для меня надписи дополненной реальности над головами. Слой дёргался и расползался кашей. Вот эти все интерактивные приколы, добивая меня окончательно, начали полыхать над всеми тремя разом.

На этот раз их чёткость стала проявляться лучше и лучше с каждым пульсирующим мерцанием. Кроваво‑красные надписи, налитые, плотные, ясным жёстким шрифто. Тут они резко вспыхнули над каждой головой и задёргались синхронно, будто кто‑то дёрнул один рубильник на всех.