Речи пока нет. Ну да. Нет её.

Я лежала и приходила в тихое бешенство от собственной беспомощности. Овощ на функциональной кровати, с прищепкой на пальце и трубками в носу, и единственное, что я могу, – сжимать чужую руку по команде. Для радости причин нет.

Через минуту вернулась медсестра, а с ней – мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, в голубом костюме, эмм… ну, таком, хирургическом. Короткая щетина, взгляд собранный и цепкий. Из тех, кто спит по четыре часа и держит в голове десяток чужих жизней разом. Врач. Медсестра держалась на полшага позади и чуть сбоку, явно уступая ему главную роль.

– Ну, здравствуйте. – Он подтянул к кровати стул и сел так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. – Меня Сергей Владимирович зовут. Я вас тут выхаживаю. Давайте познакомимся поближе.

Над ним тоже вспухло. И тоже поехало вкривь да вкось – жёлто‑зелёный ореол с рваным контуром, помехи гуще прежних, а надпись [Скеп……рофесс… ] мигнула дважды и лопнула, оставив после себя мутный след и звон в затылке. Я поморщилась. Каждая попытка прочесть кого‑то отдавала иглой под темя. Непонятная доп… доп… дополнительная реальность, блин.

– Голова болит? – сразу уловил он мою гримасу. – Понимаю. Это на какое‑то время, надеюсь, ненадолго, потерпите. Сейчас посмотрим, что там у нас с головой снаружи, а вы мне помогайте по чуть‑чуть.

Он работал спокойно и умело. Сначала пощупал мою голову внешне, я наконец‑то убедилась, что её так сдавливало – моя голова была обёрнута бинтами. Мумия… И врач проверил, не кровоточит ли что. Судя по его реакции, бинт был чист. Слегка понажимал пальцами, я цыкнула от болевых ощущений, он перестал. Попросил проследить глазами за его пальцем – я вела взглядом, палец плыл вправо, влево, вверх, вниз, и от каждого движения к горлу подкатывала тошнота. Потом велел показать зубы, крепко зажмуриться и не давать ему открыть мне веки. После этого попросил улыбнуться. Пощупал силу в руках, дал сжать два своих пальца по очереди, пощекотал что‑то у меня на стопах под одеялом, спросил, чувствую ли. Я кивала головой в ответ, всё выполняла молча, без единого слова.

– А теперь простые вопросы, вы только кивните или головой мотните, говорить не заставляю, – сказал он, доставая из кармана халата фонарик, проверив и реакцию зрачков. – Год сейчас какой, помните?

Я помотала слегка головой.

– Где находитесь, понимаете?

Я кивнула и легонько пожала плечами при этом. Так как было очевидно, что я не в Шарм‑эль‑Шейхе, а мужчина – не египетский аниматор Мустафа. Но понимание было максимально общее – больница.

– В какой стране вы сейчас находитесь? Знаете наверняка?

Я помотала головой.

– Помните, что с вами произошло?

Помотала головой.

– Сколько вам лет?

Я задумалась на пару секунд и помотала головой.

– Как вас зовут, знаете?

Я напряглась… Смотрела ему в глаза, потом как бы сквозь него. По моей щеке потекла слеза…

Мотнула головой.

– Хорошо. Вы только не переживайте. После такой травмы это бывает.

Слезы хлынули из глаз. Медсестра взяла бумажную салфетку, подошла ко мне, помогая вытереть реки грусти на моих щеках. Тем временем доктор продолжил спокойный разговор со мной. Или, если точнее, монолог.

– Я вам сообщу основные ориентиры, чтобы вам было проще начать адаптироваться. Вас зовут Марина Вершинина. Вам двадцать три года. Сейчас вы находитесь во второй областной больнице Тюмени. Сейчас две тысячи шестой год, март. Две недели назад вы получили тяжёлую травму головы. Всё это время вы были в коме. Сейчас вы пришли в сознание.

Я вроде перестала плакать, но на душе от этого легче не стало.

– И, да… Марина, вы с речью пока не торопитесь, – спокойно сказал Сергей Владимирович, акцентировав внимание на том, что я по‑прежнему молчу. – После тяжёлой черепно‑мозговой травмы такое бывает. Возможно, это посттравматическая афазия, а может, просто мозгу пока сложно собрать слова. Сейчас это не главное. Вы понимаете обращённую речь, выполняете команды – это очень хороший признак. Остальное может восстановиться постепенно.

Он ещё несколько минут продолжал осмотр. Снова попросил сжать его ладони, приподнять по очереди руки, пошевелить стопами, внимательно следил за реакцией зрачков, бросил взгляд на экран кардиомонитора, где ровными зелёными линиями бежали цифры пульса и давления. Затем попросил медсестру подать историю болезни. Быстро сделал несколько записей, поставил подпись и только после этого поднялся.

Уже у двери они с медсестрой негромко обменялись несколькими фразами. Акустика палаты снова оказалась на моей стороне.

– Сознание яснеет, контакт хороший. Команды выполняет. Очаговой неврологии пока не вижу, выраженной асимметрии тоже. Речь отсутствует, продолжаем наблюдать. Перевязки и назначения без изменений, контроль неврологического статуса каждые два часа. Если состояние останется стабильным, будем думать о переводе.

Медсестра коротко кивнула.

– Родственников можно пустить. Минут на десять. Без лишних эмоций, без объятий и только под присмотром.

– Поняла, Сергей Владимирович.

Над их головами я снова увидела эти дико мерцающие «Бриновские приколы», но не смогла разобрать детально: [Забота: Выс…], [Желание помочь: Искр…]. Хотя… тут и без детальности всё было понятно…

В этот момент у меня снова потекли слезы. Но не от того, что я снова что‑то не вспомнила. Совсем по другой причине.

Память по‑прежнему лежала где‑то под толстым слоем тумана, но одна мысль вдруг всплыла совершенно отчётливо.

Он сказал – Тюмень. Областная больница. Я поняла где я нахожусь географически. И сразу за этим пришло ещё одно знание. Не воспоминание даже… скорее понимание, которое всегда было частью меня.

Они ведь сейчас меня буквально вытаскивают с того света.

Этот врач, профессионально выполняющий свою работу. Медсестра, которая каждые сколько‑то минут подходила проверить показатели, поправить капельницу, перевернуть меня, в дополнение к функциям матраса, чтобы не появились пролежни, осторожно обтирала тёплой водой беспомощное тело… расчёсывала волосы, меняла постельное бельё… опорожняла мочеприёмник, ухаживала за всем тем, о чём здоровый человек вообще никогда не задумывается. И как пришла в себя – она сразу прибежала, чтобы понять, как я себя чувствую. Люди, которых я вижу первый раз в жизни, но которые уже две недели делают всё возможное, чтобы одна незнакомая девушка однажды снова открыла глаза и продолжила вести свою обычную жизнь, насколько это возможно…

Они кружат надо мной, как пчелки. Еще эта дополненная реальность, с подсказками о происходящем, будь она неладна.

И ведь их труд, настолько недооценен… У них такие крошечные зарплаты с учётом того, какую титаническую работу они делают, сколько дежурят, как работают сутками, а потом снова выходят на смену. Сколько человеческих жизней проходит через их руки. В сравнении с так называемым «трудом» тех чинуш, которые позаботились о своих огромных зарплатах в первую очередь, деля бюджеты, рисуя красивые отчёты, споря о процентах и эффективности, и в итоге бросая подачки на оплату труда для врачей. В рассуждениях чинуш всё просто и без заморочек: «Не, ну а чё, они ж дали клятву Гиппократа, вот и пусть следуют клятве, призванию, а не финансовому благосостоянию».

Паразиты… Почему‑то именно эта мысль ударила сильнее собственной боли. От несправедливости внутри всё сжалось. Сердце забилось быстрее. Кардиомонитор тут же ответил тревожным частым писком.

Они оба мгновенно обернулись.

– Марина… Марина, спокойно, – мягко сказал врач, с искренней улыбкой, возвращаясь к моей кровати. – Не волнуйтесь. Сейчас вам нельзя переживать. С вами произошла неприятность, но мы здесь как раз для того, чтобы помочь вам восстановиться. Что бы вас ни тяготило в эту минуту, отпустите, доверьтесь современной медицине. Вы в надежных руках.

Медсестра осторожно коснулась моей руки.

– Да, всё хорошо. Вы в безопасности. Мы рядом.

Я несколько раз медленно вдохнула.