— Феллан, — протянула Тай почти нежно. — Я запомнила твоё лицо. Готов проиграть?

Феллан ухмыльнулся. У него явно было своё мнение на этот счёт.

Колокольчик утонул в рёве трибун.

Дальше Айра смотрела, не отрываясь, потому что отрываться было страшно: пропустишь. Феллан бил редко и страшно — молот шёл сверху и с развороту, и там, куда он приходил, доски отзывались глухим «гух», от которого вздрагивало в животе у первых рядов. Тай не уворачивалась — Тай уходила в последний миг, впритирку, так, что молот дважды прочесал воздух у самого её плеча, и всякий раз она оказывалась на ладонь ближе. Она смеялась. Не на публику — сама себе, от чистого сердца, и жар над ней поднимался уже столбом, плавя воздух, и сквозь это марево Феллан казался нарисованным на плохом стекле.

— Техника использования боевого молота отсылает нас к известным событиям, состоявшимся примерно за три века до основания Архонтии, — сообщил Эйн вечности. — Этот стиль был назван в честь лорда Мадерика Осмотрительного, который...

На третьем круге Феллан вложился весь: молот пошёл сверху, в перекрестье, — туда, где стояла Тай. Правда её там уже не было. Она нырнула под замах, вывернулась — и зарядила Феллану хорошую такую затрещину.

Всего одна затрещина. Шлепок буквально. А Феллана от него просто впечатало в доски, да с такой силой и скоростью, что он, кажется, даже пробил пару досок своим гранёным профилем. Так и остался лежать — с тлеющей пятернёй на затылке.

Плац замолк. Весь, разом. Даже Эйн.

И только сама Тай, прикинув что-то у себя в голове, схватила Феллана за сапог и — немного натужно — потащила его к черте.

— Извините, сейчас, секундочку, вот... — бормотала она, пока край сапога Феллана не оказался за чертой. — Всё.

И в этот миг трибуны взорвались победным рёвом.

— Очень занимательный приём, исполненный в лучших традициях... — говорил Эйн, но его никто не слышал. Подобие порядка возникло, только когда Брек поднялся на помост и проверил, что Феллан всё ещё жив.

— Результат засчитан, — объявил он. И, глянув на пролом в досках: — Контроль — нет.

— А двоих я стоила? — спросила Тай, ещё не отдышавшись.

Пауза у Брека вышла тяжёлая, как его взгляд. Довольствие, вменённое ему резолюцией, он нёс, как несут чужой сундук: не бросишь и не полюбишь.

— Двоих, — признал он.

— Кельв Тормар! — Тай возникла рядом с последними сведениями, как возникала всегда: вся сразу. — Я всё узнала. Северо-восточный, третий дом от рынка... это неважно. Важно: он спокойный, бьёт с правой, не любит возни на земле. Ест за полтора — я считала. И он основательный: пока не поставит ногу, не ударит. Понимаешь? Сначала нога, потом рука. У тебя всё, чтобы победить!

Ох боги всемилостивые...

— Или пережить этот день.

— И это тоже! — согласилась Тай щедро. — Иди. Я поставила на тебя всё, что у меня было.

— Сколько?

— Медяк. — Тай выпрямилась с достоинством. — Зато весь.

Один к двенадцати. Смогу его одолеть — все двенадцать её. На пироги.

— Сол! — прочёл Брек. — Тормар!

Помост под ногами оказался живым — доски чуть пружинили, отдавая шаг, и пахло на нём стружкой, варом и чужим потом всех, кто отстоял тут своё до неё. У края, в шаге от черты, темнел пролом от Феллана — две доски внутрь, щепа торчком: чинить его между боями никто не взялся. Айра отметила его раньше, чем Тормара: ямы на поле улица приучила считать первыми. Кромка с помоста читалась иначе, чем снизу: белёная черта лежала близко. Слишком близко со всех сторон — таков уж, видно, замысел.

Тормар поднялся напротив — и помост присел под ним, самую малость, вежливо. Вблизи он оказался крупнее, чем виделся из строя: не человек — ворота. Он посмотрел на неё сверху, без насмешки и без жалости, основательно — как смотрят на работу, которую надо сделать чисто.

— Готова? — спросил он. Голос шёл откуда-то из-под помоста и отдавался у неё в подошвах.

— Нет, — сказала Айра.

— Это ничего, — успокоил Тормар.

Колокольчик.

Посредственность, милая, выход твой. Дыши ртом. Радуйся, когда получилось. Падай, когда положено. И ради всех богов — не смотри на его руки так, будто видишь, что они сделают.

А она видела.

В том-то и была вся мука этого боя, вся его подлая арифметика: она видела всё. Видела, как вес уходит в его левую ногу раньше самого шага. Как правое плечо заряжается раньше правой руки. Тело её знало эту науку с двенадцати лет — только там она называлась иначе: увернуться от затрещины, поднырнуть под локоть облавы, выйти из захвата пьяного, который решил, что поймал. Против неё работала гора — но гора честная, читаемая, вся как на ладони.

Медленнее. Дольше. С ошибками по дороге.

Первый его удар она «не успела» принять красиво: шарахнулась, споткнулась, ушла на четвереньки — и удар прошёл выше, взъерошив ей волосы ветром. Трибуны выдохнули с первым, ещё дешёвым сочувствием. Второй удар она приняла взаправду — вскользь, плечом: сама выбрала угол, сама смягчила, но искры из глаз были непритворные, и катилась по доскам она тоже вполне искренне.

Хорошо пошло. Больно, но по делу. Посредственность, которую не бьют, — не посредственность, а загадка.

Она поднималась медленно, тяжело, как поднимаются упрямые, — и услышала трибуны. Трибуны меняли веру. Ещё удар назад за неё стояли только ветер да забытые медяки — а теперь три яруса глядели, как тощая девчонка из Тени встаёт против горы, и что-то в этом зрелище было такое, от чего чужие люди начинают орать твоё имя. Чужое имя. Неважно.

Тормар прибавил. Не со зла — по добросовестности: работу полагалось заканчивать, пока мелкая противница не расшиблась всерьёз. Он теснил её к кромке — грамотно, углом, отрезая круги, — и Айра отступала, спотыкаясь там, где надо, дыша ртом, как большая труженица, и считая про себя его шаги, свои шаги и оставшиеся доски.

А потом Тормар решил взять два очка: Клинку узор показывают раньше прочих — Тай хвасталась этим третью неделю.

Она увидела это раньше, чем поняла: он разорвал дистанцию, встал — нога, потом рука, всё по Тай, — развёл ладони, и между пальцев у него пошли нити. Густые, яркие, красные — а в сердцевине каждой, как уголь в золе, дрожало оранжевое. Узор он вязал грубый, из десятка узлов, — жар в кулак, ярмарочный гостинец, — и вязал старательно, чуть высунув язык, как вяжут второй в жизни узор на глазах у трёхсот зрителей.

Дурень ты основательный, — с неожиданной нежностью подумала Айра, глядя, как третий узел ложится мимо второго.

Узор вспыхнул раньше срока — криво, вбок, — опалил ему самому рукав и пошёл-таки в удар: медленный, широкий, светящийся, красивый до глупости. Уклониться от него могла бы и Марга с её черпаком. Айра не стала уворачиваться чисто: она «испугалась» — отпрянула всем телом, неуклюже, косо, — и жаркая дуга прошла над самой её головой, оставив на память запах палёного.

Трибуны ахнули от восторга. Эйн записал: «Плетение применено». Брек, судя по лицу, уже прикидывал, записывать очки или выговор за столь дрянную работу.

И тогда Тормар решил заканчивать бой — просто, без затей, всей тушей: разбег в три шага, чтобы смести и накрыть. Айра метнулась от него вдоль кромки, к пролому, «поскользнулась» — всерьёз, до треска в колене, подгадав, где чужой пот на досках, — и упала. Внутрь. Поперёк его дороги, у самой черты: маленькая, неловкая, уже проигравшая — прямо под ноги разогнавшейся горе.

Сворачивать Тормару было некуда: по одну сторону щепой торчал пролом, оставленный лицом Феллана, по другую лежала черта. У горы оставалось два выхода: наступить или перешагнуть.

Он перешагнул. Развернул над ней весь свой разбег — неуклюже, враспор, теряя всё, что копил, — и, гася его, ступил за черту. Обеими ногами. Тишина стояла один удар сердца, а потом плац взорвался так, что с гирлянд сорвало два флажка.

— За кромкой! — Брек перекрыл рёв, как перекрывают воду. — Бой окончен. Сол.