Айра кивнула и промолчала о том, что у неё самой завелось похожим способом.

Серака и Верена она поймала после первого колокола, в переходе у мастерских, — на две минуты и три фразы. Вчерашние слова Верена никуда не делись, они висели над всеми тремя, как вывеска: что куратору теперь можно, мы поймём по тому, что он начнёт делать.

— Значит, надо смотреть, что он начнёт делать, — подхватила Айра. — Ночью. Днём он миленький добренький дядечка, а посмотрим, какой он ночью будет. Я пойду.

— Одна?

— Одна. Это не булки красть, тут лишние руки только мешают.

Серак посмотрел на неё, прикинул что-то про себя и кивнул:

— Я дам расписание ночных обходов. Их усилили после того, как нтары украли того сторожа и заперли его в конюшне, так что будь осторожнее. Если к четырём не вернёшься...

— Вернусь.

— Если не вернёшься, — закончил он тем же тоном, — я хочу знать, где тебя не искать.

Про Тай не сказал никто. Так вышло: её не было в переходе — у Клинка с утра шёл плац, двойное довольствие само себя не зарабатывало. Никто не решал «без неё». Просто никто не сказал «с ней». Позже Айра будет вспоминать эти две минуты и искать в них тот момент, где всё свернуло ррагу под хвост, — и не найдёт.

Тай нашла её после полудня сама — перехватила на выходе из умывален и молча повела за собой. Привела, куда приводила всегда: в тупик за прачечной, к сохнущему белью и запаху щёлока, — в их место.

— Сядь, — велела она и сама уселась на перевёрнутую лохань. — Я буду жаловаться.

— На кого?

— На всех. — Тай загнула палец. — Брек сегодня сказал, что я стоила полутора. Полутора! У него что, довольствие с дробями? Дальше. — Второй палец. — Один из старших встал на построении на моё место. Молча. Я ему молча объяснила, он молча подвинулся. Ты знала, что с людьми можно ссориться, вообще не открывая рта? Очень удобно. И третье. — Она загнула третий палец и посмотрела на него с недоумением. — Третье я забыла, пока злилась на первые два.

— Вспомнишь — приходи.

— Я и так пришла. — Тай вытянула ноги и вдруг стала спокойнее и тише, что у неё всегда означало главное. — Скучно, Ренн. Мы всё посеяли, всё проверили, все сидят и ждут. Верен ждёт красиво, у него бумаги. Серак ждёт красиво, у него железки. А я жду как дура: у меня из занятий — плац и слухи. Дай мне дело. Любое. Настоящее.

Вот он, момент. Айра ощутила его так же ясно, как чуяла спиной взгляд: скажи сейчас — и всё пойдёт иначе. Ночь, крыша, двое вместо одной.

Она посмотрела на Тай — на медную кожу, что и в темноте не остывала до конца, на жар, что поднимался над её плечами при любой злости и любом страхе, видимый, наверное, даже слепому, на рога, на рост, на всю эту прекрасную, громкую, невозможную для слежки девицу — и ответила:

— Будет дело — ты узнаешь первой.

— Обещаешь?

— Слушай, ты же ухо. — Айра толкнула её плечом, легко, по-соседски. — Ухо всегда узнаёт первым, Ру. Такая должность.

Тай фыркнула, но оттаяла — слово сработало, как работало всегда, тёплым по тёплому. Посидели ещё. Бельё хлопало на ветру, из-за стены переругивались прачки, и на четверть часа мир стал простым, как это бельё: вот солнце, вот подруга, вот жалобы на довольствие с дробями.

Соврала и не заметила, — отметила Айра уже на обратной дороге. — Вернее, заметила. Вот прямо сейчас и заметила.

Она пообещала себе рассказать Тай всё завтра, после, задним числом — и почти поверила, что так и сделает.

На дело Айра собиралась, как собиралась всю жизнь: долго обуваясь и коротко думая.

Сукно у формы было тёмное, своё, обжитое и подшитое. Сапоги остались под кроватью — вместо них старые обмотки из ветоши, по войлоку: на черепице сапог трезвонит, как колокол. В обмотках ноги выглядели, как у огородного пугала, — зато молчали. Волосы — под тёмный платок. Лезвие — в манжету, не для дела, для спокойствия. Знак под воротом она предупредила отдельно:

Идём смотреть на нехорошего человека. Не кусайся, не мёрзни и не грейся. Веди себя как приличный Знак, или всё друзьям твоим расскажу.

Знак прикинулся железкой заранее — выслужиться он умел.

Кот проводил её до окна, сел на подоконник и смотрел, как она перекидывает ногу через раму, — с выражением, с каким провожают в ночную смену: без одобрения, но и без паники. Совсем без паники. Это отчего-то бодрило.

— Не жди, ложись, — шепнула она. — Кровать твоя. Как всегда.

Кот промолчал. Он и так знал, что всё тут его.

Первый пролёт по карнизу прошёл как по нотам, а на переходе к жилой галерее из стены опять вышел тот самый старик.

Голый, тучный, величественный — он материализовался на её пути со всей неотвратимостью выговора и уже набирал воздуха, которого у него не было. Айра успела раньше: остановилась, прижала ладонь к стене и поклонилась — глубоко, старательно, по всем правилам, какие успела освоить на этом карнизе.

Старик поперхнулся заготовленным.

— Час — неподобающий, — сообщил он наконец, но уже без огня, инспектируя её поклон. — Платок... — он поискал, к чему придраться, не нашёл и удивился. — Платок подобающий. Хоть кланяться научилась.

— Стараюсь, ваша милость.

— В моё время, — сказал призрак с ностальгией, — по ночам лазали только за любовью и знаниями.

И ушёл в стену, унося своё достоинство и оставив Айру гадать, за чем, по его мнению, лазает она.

За знаниями, дедушка. Сегодня — исключительно за знаниями.

Гостевые покои занимали угол третьего этажа, окнами на внутренний двор. Айра выбрала себе место заранее, ещё днём, с крыши перехода: скат за печной трубой, откуда просматривались и окна, и единственная удобная дверь вниз. Устроилась, слилась с трубой, притихла.

В окне куратора горел свет. Тёплый, домашний. За шторой иногда проходила тень — Дейрус не спал и не спешил.

Ждать Айра умела. Этому город выучил её бесплатно и навсегда: из всех воровских добродетелей терпение — единственная, которую нельзя купить, украсть или подделать. Зад, правда, отмерзает на ней тоже бесплатно. Черепица холодила сквозь сукно. Двор внизу лежал пустой, вычерченный лунным светом, как чертёж. Где-то на дальнем коньке, на фоне неба, сидел знакомый силуэт с драным ухом — сидел спиной к ней, по своим делам, и на неё не оглянулся ни разу. Единственный свидетель её ночной работы.

Полоса-то у нас какая, — думала она, грея пальцы под мышками. — Папку взяли — сошло. Канареек посеяли — сошло. Ректор знает — молчит. Декан знает — молчит. По уму, за такое давно положено приплатить, а счёт всё не несут и не несут. Ох неспроста это. Чем дольше удача, тем больше платишь в конце.

Свет в окне погас далеко за полночь.

А потом появился огонёк. Что за огонёк, откуда он взялся, что ему надо — Айра даже не пыталась гадать. В этой академии что днём, что ночью творилось какое-то безумие, к которому рано или поздно привыкаешь. Как к голому призраку, который появляется из стены и отчитывает тебя за дурные манеры.

Огонёк же выплыл из-за конька — тёплый, жёлтый, размером с некрупное яблоко, — покачался над скатом, будто принюхиваясь, и направился прямо к ней. Завис на уровне плеча. И засветил — старательно, щедро, во всю свою маленькую душу, как светят тому, кого наконец нашли.

Нет. Нет-нет-нет. Кыш. КЫШ.

Она замахала на него ладонью — беззвучно, как гонят осу. Огонёк отплыл на пол-локтя, потускнел до углей и обиженно повис. Не улетел. Так и висел, тлея, на самой границе — с видом существа, которому не привыкать, но которое надеялось, что уж в этот-то раз.

Она отвернулась. Улица вбила ей это твёрже всего прочего: на что не смотришь — того для тебя нет. Не смотреть на кошельки. Не смотреть на еду на чужих лотках. Не смотреть на приблудный свет, который ищет себе человека.

Огонёк подкрался и заглянул ей в лицо сбоку.

У меня уже есть кот, которого не существует. Фонарь, который существует слишком сильно, я не потяну. Уходи. Найди себе серого, у них жалованье.