— Ты даришь мне... свою фамилию?

— Я разрешаю тебе звать меня Ру, — с достоинством поправила Тай. — Это не одно и то же. Фамилия у меня одна, а «ру» — для своих. При чужих не смей: при чужих я Тай, гроза плаца. А ты теперь тоже наполовину Ру. У нас пол-фамилии свободно болтается — надо же кому-то донашивать.

Айра посмотрела на неё — на разбитую губу, на дымные костяшки, на два загнутых пальца этой безумной арифметики — и почувствовала, как внутри, в месте, о котором она предпочитала не знать, что-то со скрипом сдвинулось и встало теплее, чем стояло.

— Спасибо, Ру.

— Во-о-от, — довольно протянула Тай. — Слышишь, как звучит? Как дрова в печке.

Вечером академию собрали в большом зале — «для представления», как значилось в спешно вывешенном листе, и лист впервые на памяти Айры был написан не тем почерком: круглее, наряднее, с завитком. Канцелярия Совета путешествовала со своим пером.

Дейрус говорил с помоста четверть часа, и говорил хорошо — Айра слушала вполуха и оценивала вполглаза, как оценивают работу коллеги. Голос грел. Слова были простые, круглые, домашние: забота, будущее, семья. Совет — семья. Академия — дом. Дети — сокровище. Ни одного казённого слова, ни одной угрозы, и если бы не лёд, лежавший под воротом все четверть часа не шевелясь, Айра, пожалуй, дала бы этому человеку высшую пробу: в нижнем городе голос доверия — редкий товар, и такой голос стоил бы там состояние.

— ...и потому не смотрите на меня как на проверку, — Дейрус улыбнулся залу, и зал невольно улыбнулся в ответ. — Смотрите как на старого друга дома. А чтобы дружбе было с чего начаться, я хочу познакомиться. С каждым. Лично.

Вот оно.

Первый курс выстроили к помосту. Дейрус спустился и пошёл вдоль ряда — неторопливо, с удовольствием, и каждому доставалось одно и то же: имя из списка, произнесённое вслух, как подарок, два-три слова — и рукопожатие. Двумя руками: правая берёт ладонь, левая накрывает сверху — тепло, по-отечески, не спеша. Секунд по пять на человека, по семь — на некоторых.

На указательном пальце его правой руки сидело кольцо. С виду простое, гладкое — камень был повёрнут внутрь, к ладони. Айра увидела его на третьем рукопожатии и дальше видела только его.

Одинаково. С каждым — одинаково. Как раздатчица черпаком: движение отмерено.

Ряд подвигался. Кессельроде, стоявший через пятерых от неё, шагнул навстречу инспектору сам — первым за весь ряд, с прямой спиной, с лицом наследника, приветствующего равного, — и руку пожал крепко, охотно, дольше положенного. Единственный из всех, кому это было в удовольствие.

Ему нечего прятать. Он так и говорит всем телом: мне — нечего. Читайте.

И читали же. Айра смотрела, как кольцо ложится на чужие запястья — пять секунд, семь, — и понимала холодным затылком: это не вежливость путешествует вдоль ряда. Это очередь к весам. Все проходят. Все — значит, и она.

Оставалось четверо. Трое. Голова работала ясно и зло, как всегда работала у края. Уронить что-нибудь — поздно и грубо. Закашляться — грубее некуда. Падать в обморок она не умела, а учиться было поздно. Оставалось то, что улица делала испокон веку, когда не могла отказать сильному: дать ему то же самое, но другой монетой.

Двое. Ним присела в подобии книксена, Дейрус умилился.

Один.

— Адептка Сол, — прочёл Дейрус из списка и поднял на неё тёплые глаза.

Айра сложилась в поклон. Глубокий, старательный, провинциальный — руки по швам, спина дугой, глаза в пол: так кланяются в глухих углах, где о рукопожатиях с большими людьми и помыслить страшно. Поклон вышел длинный, на все положенные пять секунд, и когда она распрямилась, между нею и инспектором стояло расстояние, через которое руки не подают.

— Из провинции, — сказал Дейрус с нежностью. — Какая прелесть. Северо-восток?

— Запад, ваша милость.

— Запад, — повторил он. Слово ему понравилось. — Чудесные там места.

И улыбнулся ей. Отдельно, лично, в глаза — тепло и подробно, как улыбаются любимой племяннице.

Из всех страшных людей академии первый, кто ей улыбнулся, был инспектор.

Лёд под воротом продержался до конца улыбки, и ещё немного после.

Дейрус уже шагнул дальше — список вёл его к концу ряда, — как вдруг приостановился. Вернулся глазами на два имени назад.

— Адептка Ру.

— Я. — Тай шагнула из ряда.

— Тайэн Ру. — Он смотрел на неё с тем же вниманием, что на всех, и голос был тот же, круглый и добрый. — Дочь Шайзы Руввен, если не ошибаюсь.

В зале не изменилось ничего — и изменилось всё, по крайней мере в том его углу, где стояла Айра. Имя было ниоткуда. Тай его не называла — здесь его не называл никто и никогда. Здесь и фамилии-то полной не было, от неё осталось полслова, и вот целое, материнское, домашнее, прозвучало с помоста голосом человека из Совета — легко, между делом, как здороваются.

— Да. — Голосом Тай не дрогнула, молодец. Только воздух над плечами дрогнул.

— Передавайте матушке моё почтение, — сердечно попросил Дейрус. — Достойная женщина. Настойчивая.

И пошёл дальше, к следующему имени, оставив после себя ямочки, тепло и лёгкий запах дорогого мыла.

С галереи второго яруса, куда первокурсников отпустили после знакомства и куда Айра поднялась вместе со всеми, зал был как на ладони: помост, расходящиеся ряды, серые вдоль стен. Внизу заканчивалось — деканы подходили к инспектору по одному, и Дейрус каждому находил слово и улыбку.

Тай стояла рядом с Айрой у перил — уже отошедшая, уже что-то говорившая про ужин, про то, что «достойная женщина» в устах инспектора звучало как... — и тут её окликнули снизу, из своих, красных, и она перегнулась через перила ответить.

Айра смотрела не на неё. Айра смотрела вниз, на Дейруса.

Он стоял вполоборота к помосту, слушая декана Архива, и взгляд его — случайно, по дуге, как ходят взгляды людей в толпе — прошёл по галерее. Задел перила. Задел Тай, кричавшую вниз что-то весёлое про двойное довольствие.

И улыбка сошла.

Не сползла, не дрогнула — просто кончилась, вся и сразу, как гаснет окно. Секунду лицо инспектора Дейруса было расслабленным, пустым и очень взрослым — лицом человека, который вспомнил то, чего вспоминать не хотел. Смотрело это лицо на Тай.

Секунда кончилась. Улыбка вернулась — бесшовно, на то же место, тем же размером, и декан Архива получил свой кивок, и зал получил свой тёплый свет.

Айра стояла у перил очень тихо.

Никто этого не видел. Она проверила — по лицам вокруг, по залу внизу: никто. Смотрели на помост, на своих, на двери. Одна она стояла под нужным углом в нужную секунду. Такому не учат — такое нарастает само, если три года жить тем, что видишь.

Полка приняла и это. Молча. Полке в последнее время было тяжело.

Час в приёмной в тот вечер был особенный, и особенность его Айра поняла не сразу.

Всё стояло по местам: маятник шёл, Дисциплина спала на подоконнике клубком к скамье, журнал номер два принял её «18:56» и роспись. Айра села, сложила руки и приготовилась думать — материала на думанье день навалил щедро, бери да раскладывай.

Неправильность догнала её на середине часа.

За дверью было тихо.

Не тихо-пусто — в кабинете были люди: время от времени оттуда доходил голос, глухой, неразборчивый, круглый — и второй, короче и суше. Ходили — редко, тяжело. Звякнуло стекло о стекло.

Но перо молчало.

Весь час — она просидела его до последней минуты маятника — за дверью ректорского кабинета не написали ни строки. Такого не бывало никогда: ни в вечер Порога, ни после погрома, ни когда она сама сдавала ему свою первую бумагу. Перо этого кабинета работало всегда, как сердце, — по нему она сверяла академию, как сверяют часы.

Не выдумывай. У него гость. С гостями не пишут.

Полка взяла и это — но, как и вчера, положила на самый край.

Восемь. «20:00», роспись, дверь. Дорога до крыла легла привычная: коридор, лестница, галерея с доской объявлений. Лампы линяли где положено. За спиной никто не шёл — теперь она проверялась без повода, по заведённому, и оба раза было чисто.