Айре она сразу понравилась.

Сквозь толпу, скрежеща по плитам, проехал знакомый кованый сундук. Сливочная тащила его уже без пауз на отдых — то ли пристрелялась, то ли злость толкала лучше служанок. Волосы у неё выбились, пудра держалась из последних сил. Айра проводила сундук взглядом, как провожают чужую беду: с сочувствием и плохо скрываемым ехидством одновременно.

— Новички! — грянуло над двором. — Новоприбывшие! Все ко мне, кучкой, кучкой!

Голос был зычный, добродушный и какой-то бездонный. Принадлежал он человеку-горе: грузному, широченному, в буром балахоне не по погоде. Гора стояла у дальнего угла Корпуса и махала новичкам ручищей размером с лопату.

Новички потянулись на зов, как цыплята на крупу. Айра пошла с ними — и всю дорогу смотрела на гору с профессиональным недоумением. Шёл провожатый странно. Вернее, стоял странно: вес его гулял — с левой ноги на правую, с правой куда-то в середину, будто тело само ещё не решило, какой ноге шагать первой.

Хромой, — решила Айра. — Или отсидел ногу. Или обе.

— Так! — сказала гора, когда новички сбились в кучку. — Все тут? Все. За мной, юные дарования! Держаться меня, не отставать, не разбредаться!

И гора повела их вдоль Корпуса — вразвалку, зато бодро. По дороге она говорила. Не умолкая.

— Академия наша — лучшая в мире! Тут из вас сделают людей! Ну, из некоторых. Из большинства не сделают, скажу честно, потому что вы, уж простите старика, бездари. Особенно ты. В очках. Да-да, я про тебя говорю. Бездарь и есть! Но это ничего, это нормально: бездарями приходят все, а к середине первого курса — р-раз! — и половины уже нет!

Кучка новичков сбилась плотнее.

— А куда… — пискнул кто-то храбрый, — куда деваются?

— Хороший вопрос! — обрадовалась гора. — Правильный! Домой, думаешь? Ха! Домой отсюда не отсылают, запомни, малёк. Провалившихся у нас вму-ро-вы-ва-ют. В стены! Академия старая, стен много, места всем хватит. Да и призраки лишними не бывают. Какая академия без призраков? Вон там, — ручища махнула на глухую кладку западного крыла, — мой дорогой братец вмурован. Третий кирпич от угла. Мир его костям! Я ему каждое утро киваю.

Кучка остановилась как один человек.

— Шучу! — Гора захохотала так, что с ближнего дерева не взлетела ни одна птица, потому что птиц там отродясь не было. — Шучу я! Это же парадная стена, вы чего? Совсем, что ли? Он во-о-о-н там, рядом с отхожим местом, там ещё стена мхом поросла. Эх, братишка-братишка… Бездарем родился, бездарем и помер.

Айра слушала это с интересом коллекционера. Врал провожатый вдохновенно, размашисто, с деталями — на рынке такого рассказчика поили бы за счёт заведения. Смущало одно: враньё было на публику, а шаг — будто провожатый торговался сам с собой, куда ставить ногу.

Додумать она не успела. Из бокового прохода, придерживая огромную папку под мышкой, вылетел человечек — узкий, серый, взмыленный, с лицом, на котором усталость давно победила все остальные выражения, — и застыл.

— Прошу прощения, — выдохнул он в сторону новичков. — Я должен был встретить вас у ворот, но меня задержали в канцеля… — Взгляд его дополз до горы в буром балахоне. Усталость на лице уступила место чему-то среднему между тоской и яростью. — Какого ррага?! ОПЯТЬ?!

Гора захихикала.

Захихикала она нехорошо: в три голоса сразу, вразнобой, — и рассыпалась. Балахон осел на плиты, из него брызнули трое. Мелкие, серо-бурые, головастые, на тонких лапках — каждый размером с упитанного кота, если кота поставить на задние ноги и научить дурному. Один нахлобучил на макушку шапку провожатого, второй прихватил, кажется, чей-то оброненный платок, третий не прихватил ничего и, судя по обиженному верещанию, считал себя обделённым. Все трое дунули в три разные стороны и сгинули: один в водосток, один под крыльцо, один просто за угол.

Стало тихо.

— Нтары, — с бесконечной усталостью сказал человечек с папкой. — Прошу простить. Завелись года три назад, вывести не можем. Кто-то принёс на башмаках, а нам теперь всем от них мучиться.

Он поправил папку и оглядел кучку новичков, пересчитывая по головам.

— Так. Все целы. Уже неплохо: в прошлом году они увели троих в прачечную, и те два часа ждали там распределения. Меня зовут куратор Отт, я отвечаю за первый курс. Запоминать не обязательно: к концу недели вы будете звать меня «тот, которому вечно что-то от нас надо». За мной. Не отставать.

И он повёл — быстро, наискось, без единого лишнего слова. Точнее, слова были, но все по делу:

— Не отставать. Плиты с гербом не топтать. В левый коридор не смотрим. Если услышите пение — вы его не слышали.

— А что за пе…

— Нет никакого пения! Вопросы?

Вопросов не было.

— Вот и правильно, — сказал куратор Отт с чувством. — Вопросы тоже запрещены, к слову.

Айра шагала в середине кучки и вела два счёта разом. Первый — повороты: два налево, один направо, запомнить. Второй счёт был грустнее. Людей она читала на спор и без спора, по походке брала кошельки и по глазам — сдачу. А сегодня её обвели трое головастиков, стоявших друг у друга на плечах.

Список того, о чём она никогда и никому не расскажет, пополнился вторым пунктом. День шёл к полудню.

В холле Корпуса их построили в очередь к столу, за которым сидел человек в серой мантии — немолодой, со стёртым от долгой службы лицом — и держал руку на кристалле, вправленном в медную подставку. Очередь шла через него, как нитка через игольное ушко: имя по бумагам, уголок к кристаллу, кристалл мигал ленивым белым, как сытый светляк, отметка в листе.

— В зал. Ждать вызова.

— В зал. Ждать вызова.

— В за-а-ал…

На Айре кристалл мигнул тем же сытым белым, что и на всех. Хорошая машинка. Честная. Ей бы такую — скупщиков проверять.

— В зал. Ждать вызова, — сказал человек, не поднимая глаз, и Айра пошла, куда велено, с приятным чувством, что здесь её проверили уже трижды, и все три раза она оказалась не она.

Ха. Дурачьё. А ещё лучшая академия.

Большой зал начинался с дверей — высоченных, дубовых, распахнутых настежь, — и с гула за ними. Гул был неправильный. Айра прикинула на слух, ещё не войдя: народу за дверями — сотня, не меньше. А слышалась эта сотня, как десяток человек за стеной.

Внутри выяснилось почему. Зал глотал звук. Колонны в два обхвата уходили вверх, к потолку, которого не было видно — там, наверху, свет голубоватых ламп просто сдавался, — и вся эта каменная глотка жрала шум толпы, не давясь. Людей вдоль стен стояло сотни полторы, не больше, — а зал был велик на добрую тысячу, и оттого люди в нём терялись, как горсть монет в чужом кошеле. Говорили в полный голос — а выходил всё равно полушёпот. Зато когда от центра зала кашлянул распорядитель — кашель пролетел из конца в конец, как брошенный кому-то в лоб камень.

Старшие стояли по стенам, разобранные по цветам, как товар на хорошем прилавке. Справа — красное: много, плотно, шумно. Слева — серебристо-серое: пожиже и потише. А в дальнем углу — тёмно-синее, почти чёрное: этого было совсем мало, и стояло оно так, что между людьми оставался нормальный такой зазор. Даже кучкуясь, эти люди умудрялись стоять поодиночке.

На возвышении вдоль торцевой стены сидели преподаватели — рядком, в мантиях, со скукой ежегодной повинности. Айра скользнула по ним взглядом и не стала задерживаться: начальство как начальство.

Задержалась она на другом. У дальней стены, в стороне и от цветов, и от возвышения, стоял кто-то высокий. Там, где он стоял, лампы почему-то работали, как Айра, когда ей доводилось получить какую-то настоящую работу, — вполсилы, и то если повезёт. Света от них едва хватало, чтобы разглядеть тёмный силуэт, руки за спиной. Стоял он неподвижно. Совсем. Так стоят либо очень скучающие люди, либо очень терпеливые. Ну или те, кому настолько скучно, что душа покинула тело и сейчас скользит где-то в облаках.

Айра отвела глаза и занялась делом: пересчитала выходы. Двери, в которые вошли. Двери за возвышением. Узкая дверца за колоннами слева. Итого три — и полный зал глаз на каждую.