— Кто к двери подошёл? — спросил Никандр.

— Мужик. Нас в одну телегу положили, его и меня. Он всю дорогу говорил, а я молчал, я не разговорчивый. Он одно и то же говорил. Что шёл к дочери. Что спрятал её маленькую и ушёл, чтобы искали его, а не её. У них так делают, он сказал: прячут ребёнка и уходят, чтоб искали не там. Что теперь шёл забрать. Не забрал.

Кот встал.

Айра увидела это одна, как видела всё, что делал Кот: он потянулся у ножки стула всем хребтом, сошёл с дуба через борт, спустился на ступеньку и лёг ей на ноги. Просто лёг, поперёк обоих сапог, всей тяжестью, а весил он, между прочим, как хорошая вязанка. Он не поглядел на неё. Он лёг и закрыл глаза, будто тут и лежал всегда.

Она не нагнулась к нему. При чужих на Кота не смотрят.

— Он сказал, как её зовут?

Это спросила она. Не Никандр: она, со ступеньки, и Альена не подняла трости.

— Не сказал, — ответил Сарн, не оборачиваясь. — Сказал: дочь. Он вообще имён не говорил, ни своего, ни её. Так и ехали: он и дочь.

Родители исчезли ночью, а я нет. Так она сказала Ивару через дверь, и сказала это так же, как говорила себе все эти годы: как факт, без цены. Вот, значит, как исчезают. Прячут и уходят, чтобы искали не там. А потом возвращаются, через пять лет, ночью, к двери над водой, где спит дочь, и до двери доходят. А дальше телега.

Я держала свечку и не дрожала. А потом уснула. А он подошёл к двери.

Слёз не было. Она проверила, по-воровски, как карман, и не нашла: слёз у неё не водилось с осени, и ночь эта ничего не изменила. Было другое, и она назвала это простым словом, без торга: ей хотелось, чтобы этот человек в телеге доехал, куда угодно, только доехал.

— Что с ним стало? — спросил Никандр.

— Его повезли дальше. Меня сюда, к печам.

— Вы знаете, где он теперь?

Сарн повернул голову.

Не к домам, не к Дейрусу и не к ней. Он повернул голову через плечо, через борт, через ряды, туда, где между белыми деревьями горел крайний костёр. Вокруг костра сидели кучера, а среди кучеров, лицом к огню, сидел человек, который за всю ночь не сказал ни слова и не встал ни разу. Сарн смотрел ему в спину и сказал домам то единственное, ради чего сел:

— Его брали со мной. Вот он.

Весь двор повернул головы. Ряды, стулья, Тилла с узлом, город за чертой. Все, кроме двоих. Дейрус не повернул головы: он знал, куда смотреть, и без Сарна. И тот, у костра, не повернул головы, потому что сидел к ним спиной и слушал, что говорит огонь.

— Сверщик Совета, — сказал Дейрус. Ровно, по должности. — Архе.

— Не знаю, как зовут, — ответил Сарн. — Знаю, что брали со мной. Я его узнал у ворот, когда Совет входил. Он меня — нет. Он теперь, выходит, никого не узнаёт.

— Вы утверждаете, — проговорил Дейрус, и это он сказал уже без всякого тепла, просто, — что сверщик Совета есть человек, взятый на уточнение восемь лет назад.

— Я ничего не утверждаю. Я печник. Я говорю, что видел.

Он помолчал и сказал в огонь, ей одной, тем голосом, каким на днях говорил Айре про три полена и про то, что они греют печь, а не комнату:

— Меня заперли. Его переделали. Запертого отпирают, я знаю, меня отпирали. Переделанного — нет. Печь, которую переложили, обратно не сложишь. Кирпич тот же. Печи той нет.

И от костра, из-за спин кучеров, не повернувшись и не поднявшись, голосом без выражения, каким осенью считал кровь у стоек, человек сказал:

— Я не помню.

Больше ничего. Ни головы, ни плеча: сказал в огонь и остался сидеть, как сидел. Так закрывают лист, который нечем проверить.

Лорд Тормар поднял голову.

Впервые за всё заседание. Он сидел с краю, на стуле без муфты, и весь день глядел в дуб, а теперь поднял голову и поглядел на крайний костёр, долго, как на дорогу, по которой увезли. Потом снова уставился в дуб. Своё «кончайте» он сказал ещё вечером.

Сарн сидел на своём стуле спиной к жаровням, лицом к двору, и держал руки на коленях, серые, в глине, и к огню за спиной не тянулся: жаровни стояли у ног Совета, а к Совету печник не тянется. Восемь лет он топил чужие печи и грелся у той, к какой пустят.

Айра шагнула на доски.

Сойти с досок по своей воле не мог никто, и взойти на них без обряда тоже. Она взошла: перешагнула борт, не глядя, и Кот на ступеньке остался лежать, где лёг, потому что ему обряд был не писан. Трость на сукне не шевельнулась. Стул под свидетелем был казённый, из гостевого крыла, а за казённое в этом дворе отвечала она. Она взяла его за спинку, и Сарн встал, потому что понял раньше, чем она сказала, и она перенесла стул на полшага, к ближней жаровне, к той, что стояла у ног дамы в лиловом. Дама в лиловом убрала сапоги под стул: жаровня у её ног сделалась общей.

Сарн сел и протянул к углям обе ладони, как к своей печи в поварне, когда её наконец затопили как надо. Потом поглядел на Айру снизу вверх, от углей, и сказал не домам, а ей, тихо, так, чтобы слышала одна она:

— Ты свечку держала. Не дрожала.

Она не ответила. Ответа он не ждал: он глядел уже в угли.

— Он это видел. Стоял под окном и ждал, пока я уйду: чужой в доме, а он при чужом в дверь не пошёл бы. Я клал всю ночь. Он всю ночь стоял. — Сарн помолчал. — В телеге он мне одно и говорил: держит и не дрожит. Я думал, бредит про свою. А он про тебя.

Айра сошла на ступеньку.

Больше она ничего не сделала. Не пошла к костру, не поглядела туда второй раз, не сказала ни слова. Она стояла на своём месте, с краю, откуда видно дверь, и Кот лежал у неё на ногах, тяжёлый и тёплый. Руки у неё не дрожали и теперь. Она поглядела на них один раз, как на чужие, и убрала за спину. Внизу, под ногами, дуб держал: её, печника, стул у жаровни и всех, кто на нём сидел, и больше от него, как-никак, никто ничего не просил. Перед собой она видела спину Ивара и его руки. Пальцы у него были сцеплены весь день. Сейчас они разжались. Он не повернул головы, и она не просила.

К рассвету мороз сделался самым злым, как всегда перед светом: он тоже, видно, знал, что ему скоро уходить.

Факелы у Брука догорали по одному, и стража их не сменяла, потому что сменять было нечем. Жаровни у ног Совета остыли до серой золы. Никандр стоял внизу, у борта, и глядел на Дейруса снизу вверх, и задал ему вопросы подряд, без бумаги, по-соседски, как соседа, у которого пропала курица:

— Кто посылал сверщика?

— Совет. Моей рукой.

— Зная, кого посылает?

— Зная. — Дейрус ответил сразу и тепло, как отвечал на всё. — Совет посылает тех, кто читает лучше всех. Архе читает лучше меня. И не задаёт вопросов.

— Зная, к кому посылает?

— Зная.

Никандр кивнул, не Дейрусу: себе. Записать ему было некуда, вот он и кивнул, чтобы запомнить.

Он знал. С моей первой осени знал, чья я и кого ко мне послать. И послал. Считать.

Дейрус повернулся к домам. К стульям, к гербам, к муфтам, ко всему, что просидело на дубе полночи и не согрелось. Голос у него стал казённый, для гербов.

— Совет слышал живых. Всех. Совет благодарит. Но Совет приехал не за ними, лорды и леди, и защита это знает не хуже меня. Совет приехал за вещью. Она лежит под крышкой у здешнего мастера и открывается под две руки, которые сегодня обе стояли на этих досках. Ни один живой этого не отменит. Ни десять.

Он поправил перчатку на правой руке, палец за пальцем.

Айра стояла и слушала это, и половник за поясом опять был холодный, как днём. Бумаги у них кончились. Она это понимала так же ясно, как пустой котёл у Марги: не осталось ни одной, за которую можно судить. Осталась печать под крышкой, Парный Знак, в мастерской Серака, при двух каменных. И две руки, которыми он открывается: одна его, вторая её. Вот за этим и придут после четвёртого часа, и придут не за ним и не за ней. За обоими сразу.

Альена подняла трость.

— Заседание продолжится. После четвёртого часа: до него двор не мой. — Она не стукнула. Она положила трость на сукно, поперёк, на прежнее место. — Дом Кер выслушает Совет о вещи.