Кареты шли долго, и за ними, мимо ниши, шли серые по двое, как приходили, и лорды в шубах шли пешком, потому что кареты встали, а мороз ждать не любит, хоть ты лорд, хоть кто. Айра стояла у своей створки и смотрела на сапоги. Сапоги были столичные, тонкие, из такой кожи, что её на рынке продают только дуракам и лордам, и лорды переступали в них по чёрному камню, поджимая ноги, будто по горячей плите.

Один остался.

Кучер в карете во льду. Когда лагерь снялся, он слез с подножки, посмотрел на ворота, на своих, которые входили, на старшего, который входил последним, и спросил вдогонку, не громко:

— А мне?

— Тебе велено стоять, — сказал старший через плечо и вошёл.

Кучер сел обратно на подножку. Он сидел один на всей дороге, в карете, вмёрзшей по ободья, и глядел на свои колёса. Вот он, Совет, подумала Айра со створки. Стоит, как велено, а все ушли. Лагеря больше не было. Был один человек в карете, а вокруг снег, семь прогоревших костров и поленница.

Поленница осталась стоять, где стояла. В рост человека, полено к полену, ровнее любого забора.

Стой, где стоишь. Сейчас за тобой придут.

Дрова внесли сразу за каретами. Первыми, как сказала Кер, не вышло: первыми пошли кареты, потому что кареты ждать не умеют, а поленница умеет.

Серые носили сами: двое, которые все эти недели кололи Совету дрова у крайнего шатра, шли первыми, с охапками, и охапки у них были правильные, большие, потому что кололи они сами и знали, сколько берёт рука. За ними пошли остальные, и через ворота, мимо ниши, где камень стоял с закрытыми глазами, потянулась цепочка серых плащей с дровами. Каждый на входе косился на нишу, и никому оттуда не читали, и они привыкали к этому на глазах: третий уже не косился, а пятый, кажется, обиделся, что ему не почитали. Камень не открывал глаз ни на выход, ни на вход. Всю зиму без его строки отсюда не выходил никто, Айра проверяла на себе. Сегодня выходили и входили все, по десять раз с охапкой, и никому ничего.

Никандр у колоды опустил колун второй раз за утро. Он глядел, как мимо его кривой поленницы люди Совета несут дрова Совета, и лицо у него было такое, будто сон сбывается, только не с той стороны. Потом взял полено и ударил, и половины легли на ряд. Защитник на суде, а колет дрова: в этом дворе у всякого было по две должности, и вторая всегда выходила про дрова.

Ивар стоял у поленницы. Своей, той, что по колено. Он стоял, где стоял всю зиму, без плаща, с руками за спиной. Первые двое донесли охапки и остановились, не зная, куда класть: на чужом дворе этого никто не знает. Ивар сказал им:

— Сюда. В два ряда. Корой наружу.

И они положили в два ряда, корой наружу. Он оглядел ряд, поправил одно полено, которое легло криво, и кивнул следующим. Следующие положили так же. Он стоял и принимал дрова Совета, как принимал с озера и с саней: молча, по одному ряду, и ряд поднимался. Он при дровах, он это говорил, и это, оказывается, была чистая правда. Совет входит, суд назначен, стража у ворот, а он стоит и смотрит, чтобы корой наружу. И правильно делает. Кто-то же должен.

Скарб вышел из кладовых, когда донесли половину. Постоял, ничего не спросил и пошёл вдоль ряда, трогая поленья, каждое, будто они могли оказаться не дровами.

— Сухие, — сказал он в конце.

— Сухие, — согласился Ивар.

Скарб поднял на него глаза, а потом кивнул, коротко, и ушёл к кладовым: дрова были приняты, а стоять и смотреть Скарб не любил.

Стена росла у всех на глазах. К тому времени, как серые донесли последние охапки, она стояла Ивару по плечо. Айра посмотрела на неё снизу вверх, как вчера. Вчера она смотрела так, потому что стена была низкая, а она стояла и не понимала, куда всё делось. Сегодня она смотрела так, потому что стена была высокая. Разница вроде бы небольшая, а если подумать, то в ней и всё дело.

За воротами, у пустого места, где лежала поленница, остался кучер. Он сидел на подножке и глядел на это место так же, как раньше на колёса. Айра вышла к нему через ворота, просто вышла, и дорога под ногой не дрогнула: она успела отвыкнуть, что отсюда можно просто выйти.

— Тебе что велено?

— Стоять. — Он не встал: стоять он, видно, умел и сидя. — При карете.

— При карете. Не во льду. — Она показала ему на ворота, на двор за ними, на поварню с дымом. — Карета до весны никуда не денется, ей госпожа Кер слово дала. Стоять при ней можно и оттуда: из окна поварни её видно, я проверяла. А у окна поварни, к слову, кормят.

Кучер посмотрел на карету. Потом на ворота. Потом на дым. Велено ему было стоять, а где, не велено, и он это, кажется, только сейчас разобрал.

— А если спросят?

— Скажешь: стою при карете. Врать не придётся.

Он слез с подножки, оглянулся на карету, будто она могла уехать без него, и пошёл к воротам. Карета осталась во льду одна, и ей, в отличие от кучера, было всё равно.

Айра вернулась следом. Во дворе Сарн как раз подошёл к новому ряду, взял охапку, самую верхнюю, с чужих дров, и понёс. Не в Корпус, в поварню.

Дым над поварней шёл всё утро густой, потому что Шайза не спала. Айра посмотрела на него, когда Сарн вошёл в дверь поварни, и посмотрела ещё раз, когда он вышел. И ещё раз, позже, когда в ту же дверь вошёл кучер и его не выгнали.

Дым стал тоньше.

Не пропал: над поварней всегда шёл дым. Он стал тоньше и ровнее, такой, какой идёт, когда печь загружена на ночь и прикрыта, а хозяйка от неё отошла. Шайза Руввен легла спать. Днём, при Совете во дворе, при стражах у ворот, при дровах, которые носили чужие люди. Айра стояла у крыльца и смотрела на тонкий дым, и ей было тепло, и ничего смешного она про это не думала. Даже не пыталась.

Потом пошла к Тай.

В казармах Клинка было холодно, как вчера, а в комнате Тай нет: печь Айра затопила вечером сама, и печь ей это запомнила. Тай лежала, как лежала, лицом к потолку, половник стоял у койки, и второй половник рядом, и на Айру она посмотрела, не повернув головы.

— Открыли?

— Открыли.

— Он?

— Мы.

Тай помолчала: она думала теперь медленно, и Айра ждала, пока додумает. Спешить сегодня было некуда: всё, что должно было войти, вошло.

— Ты сказала «мы».

— Сказала.

— Про ворота ты всегда говорила «он». Он откроет, он не откроет.

— Он и открывал. Правую. Она тяжелее.

— А ты?

— Левую.

— Ты его заставила?

— Кого?

— Ворота. — Тай подумала. — Нет. Его. Он же не хотел.

— Он хотел.

— Тогда тебя заставили.

— Никто никого не заставлял.

— Скучно, — сказала Тай потолку. Без обиды: просто отметила, чего не додали.

Айра на это ничего не ответила, и правильно: Тай лежала и строила версию, а кто строит версию, тот жить собирается. Тай повернула голову, медленно, как всё теперь, и поглядела на неё, и медь на её лице была серая, а глаза с вертикальными зрачками те же.

— У тебя лицо.

— Какое?

— Такое. — Она подумала, с чем сравнить, и нашла. — Как у меня, когда каша с маслом.

Ответ у Айры пришёл, и неплохой, и она его придержала: сегодня можно было и не отвечать. Она села на край койки, где сидела ночью, и сказала другое:

— Их поленницу внесли. Всю. Полторы наших.

— Всю?

— Всю.

— Я хотела половину. — Тай закрыла глаза. — Я думала, ночью схожу и половину перетаскаю. Как тогда.

— Ты лежала. Пришлось брать всю поленницу.

— Всю, — повторила Тай. И, не открывая глаз, с большим удовлетворением: — Это, между прочим, я придумала. Ещё тогда, у прутьев. Ты вспомнишь.

— Вспомню.

Она посидела ещё. Потом встала, потому что во дворе был Совет, а её место при Совете было во дворе, и у двери Тай сказала ей в спину:

— Мама спит?

— Спит.

— Тогда ладно.

Совет размещался, и Отт стоял на крыльце с листом. К нему шли лорды по одному, как ходили когда-то к писарю у арки, и Отт спрашивал у каждого одно и то же. Каждый отвечал по-своему, и ни один ответ Отту не годился.