Лагерь стоял и смотрел, как женщина верхом делает то, чего весь Совет не сделал за десять дней. Старший стоял без шапки и, кажется, впервые не знал, куда её теперь девать.

Вот тебе и предложение. Одни ставят карету и ждут. Другие садятся на лошадь и едут. Это, наверное, и называется: представление затянулось.

Айра пошла следом, в трёх шагах: за всяким, кто въезжает в эти ворота ночью, смотрительница идёт по должности. В холле Альену встретил Отт, со свечой и с листом, потому что лист был при нём даже ночью.

— По какой графе?

— Попечитель.

Отт поглядел в лист. Графа такая была. Она пустовала с весны, и Отт вписал в неё одно слово и больше не спросил ничего: у попечителя не спрашивают, попечителя записывают. Лошадь увёл конюх. Госпожу Кер увёл Отт, в гостевое крыло, где прошлой весной стояли лари её рода и где с тех пор не топили.

К утру там топили. Над гостевым крылом шёл дым, первый с весны, и Айра поглядела на него, как когда-то с холодной крыши глядела на чужие трубы.

К воротам она вышла до света, потому что лёд надо было проверить. То, что положил сам, утром проверяют первым: это заповедь улицы, и она её ни разу не нарушила.

Лёд держал. Ещё как держал. За ночь он стал белее и злее, и все четыре колеса сидели в нём по ободья, как вкопанные. Кучер проснулся, вылез, сел на подножку и глядел на свои колёса, как на чужую беду, которая почему-то твоя. Старший с листом стоял у прутьев, и лист у него был свёрнут: писать в нём про такое было, видно, нечего.

— Кувалду просили, — сказал он Айре через прутья. — Из вашей кладовой. Скарб не даёт.

— Скарб ничего не даёт. На этом стоят кладовые.

Кувалда есть. Скарб есть. Не даёт. Всё как положено, и утро только началось.

Со двора, из-под арки, вышла Альена Кер.

В сером дорожном, в перчатках, без папок, и шла она по своему же вчерашнему следу, как по своему крыльцу. У пролома, где раньше была ниша с камнем, она не задержалась. Камень в проёме не скрипнул. Она прошла у него под мечом, к прутьям, и остановилась у самой черты.

Старший снял шапку второй раз за сутки.

— Кувалду, госпожа? — спросил он. — Карета…

— Не надо. — Альена поглядела на лёд, как на счёт, где всё сошлось, только не в её пользу. — Карета Совета. Совет её и вырубит. Когда сочтёт нужным. Я полагаю, весной.

Кучер на подножке открыл рот и закрыл. Весна, как-никак, была далеко.

— Кучера накормите, — прибавила она старшему, не глядя на кучера. — Ему велено стоять, а стоять до весны без довольствия не умеет никто.

За работу кормят. Марга сказала бы то же самое, только с половником в руке. Вот и договорились бы. Страшно подумать, о чём ещё.

Потом Альена повернулась к Айре. Не сразу: сперва к камню, к пролому, к наледи у прутьев, где вчера стояла Тай. Потом уже к ней.

— Это вы.

— Это лёд.

— Лёд не придумывает. Грела адептка Ру?

— Вдвоём с матерью.

— Значит, придумали вы.

Это не был вопрос. Так на рынке говорят «ваш товар», когда уже знают чей, и торговаться с этим, ясное дело, бесполезно. Айра кивнула, пресно, в самый раз. Спорить с человеком, у которого всё сошлось, она отучилась ещё весной.

— Госпожа. — Старший держал шапку у груди. — Условия. Куратор Валь-Т излагал лорду Дейну…

— Условия остались. — Голоса она не повысила. — Куратора нет. И передайте куратору Дейрусу, когда вернётся: он сказал у этих ворот «судить». Суд будет. Только суд над ректором собирает попечитель, не куратор. Так было при Мате, прежнем попечителе. Попечитель теперь я, и сроки теперь мои.

Старший поглядел в свёрнутый лист, будто там могло быть написано, что на это отвечать.

— Совет полагал: увезти, госпожа. Сегодня.

— Совет полагал, что лорд Дейн сядет в карету. — Она поглядела на лёд под колёсами. — Карета стоит. Совет стоит. Десять дней. Я вошла за один вечер. В столицу лорда Дейна повезу я, в своей карете. Когда он будет готов.

Слово «судить» сказали у этих ворот при всей колонне, и Айра его помнила: кто препятствует роспуску, тот изменник и будет судим. Ивар ответил тогда «отмечу», и с того дня суд висел над академией, как висит над лавкой долг: все знают, что за ним придут, и никто не знает когда. Теперь за ним не придут. За ним приедет карета дома Кер, когда он будет готов, а «когда будете готовы» на рынке говорят одни скупщики, и только тем, про кого знают: принесёт сам.

Альена пошла через двор к колоде, где с рассвета стучал колун.

Никандр видел её раньше, чем она подошла: он поставил полено и не ударил. Колун он опустил обухом на снег и держал за рукоять, как держат то, что нельзя положить: тогда придётся стоять с пустыми руками.

— Куратор Валь-Т.

— Госпожа Кер.

— Куратора у Совета здесь больше нет. Вы будете защитником лорда Дейна на суде.

— Защитником?

— Защитником. Я полагаю, свою сторону вы уже выбрали. Я только хочу это зафиксировать.

Никандр посмотрел на неё, потом на колун, потом на поленницу, которую сложил сам, кривую, но высокую. Потом поднял колун и ударил. Полено развалилось надвое, одинаково.

Альена пошла дальше, к Корпусу, и на поленницу не поглядела.

Айра подошла, потому что смотрительница тут была она и кому-то полагалось спросить.

— Вас сняли?

— Записали. — Он положил половины на ряд. — Куратора здесь нет, защитник есть. Бумаги, впрочем, нет ни на то, ни на другое.

— Как у ректора.

— Как у ректора, — согласился Никандр.

Куратора нет, защитник есть, а человек с колуном как стучал, так и стучал, и, судя по звуку, ему было всё равно, кем его записали.

Адалис Кер шла через двор с тазом, потому что стирала она сама, а сегодня была её очередь. Она увидела мать у крыльца и таз не поставила.

— Матушка.

— Адалис.

— Я не поеду.

— Я не за тобой.

— Тогда хорошо. — Адалис перехватила таз поудобнее. Руки у неё были красные до запястий, и мать на них посмотрела. Недолго, как на вещь, которую уже занесли в счёт.

— Сама?

— Сама.

— Я вижу.

И всё, больше ни слова. Айра три года слушала, как на рынке торгуются, и быстрее этого, вроде бы, не сговаривался никто.

К прутьям тем временем подошла Тай. Она пришла поглядеть на лёд, как на поленницу, сложенную вчера: держится ли. Половник она несла на плече, и медь на скулах у неё за ночь посерела, а сама она этого не заметила, потому что смотрела на своё.

— Это мы, — сообщила она Альене. Громко, чтобы слышали и за прутьями. — Вдвоём с мамой. Доброе дело.

— Я вижу.

— Марга сказала: Совет бы за два дня не догадался.

— Совет не догадывается, адептка. Совет ждёт.

— Ну и ждёт теперь во льду. — Тай зевнула. Утром, а по утрам Тай не зевала никогда: по утрам она ела. Айра это увидела и отложила: пока не по делу, но рядом.

Парный Знак Альена захотела видеть до полудня.

Она велела это Отту, Отт передал Ивару, Ивар ответил «пусть глядит» и пошёл от поленницы вниз сам, потому что Парный Знак по бумаге был его, а по правде лежал у Серака, и Серака без хозяина тревожить было не принято даже попечителям. Айра пошла следом: смотрительница она всего, а короб тоже, между прочим, «всё».

В мастерской пахло, как всегда: окалина, железо, сухой дуб. Горн остывал с ночи. Серак стоял у тисков с ниткой, и на кладке за каменными белела его метка мелом, старая, стёртая по краю, а над ней ещё много, одна над другой, лесенкой. Каменные стражи стояли при коробе, справа и слева, ладонь на рукояти, и головы у них были уже не к груди. Головы у них были прямо. Айра видела их такими первый раз: за зиму они поднимались по нитке в день, и она привыкла видеть у них одни макушки, а теперь видела их прямо перед собой.

Кот сидел на крышке, подобрав лапы, и глядел на дверь.

Альена вошла и остановилась у порога. Серак глянул на неё поверх тисков и вернулся к нитке. Ивар встал сбоку, где вставал всегда, у стены.

Тогда она подняла правую руку. В перчатке, на уровне груди, ладонью к себе. Под кожей перчатки, у самой ладони, было что-то твёрдое, круглое, с монету. Айра разглядела это сразу: три года она читала чужие кошельки сквозь любую ткань и разучиться не сумела.