Серые сделали то, чего не делали ни при ком: прижались к стойкам, к самой обочине, все четверо разом, и Вик с ними, дожёвывая. Старший лист не поднял. Дерево на карету не задышало вовсе: жилы дышали синим, сонно, мимо, как на возчика Гурта, которого стойки не читают совсем. Кареты для них не было. Она доехала до последней пары и встала, и кучер ничего не спросил: ждал.

Не за мной. Я не выхожу. Я тут вроде мебели — за мебелью не приезжают.

Она стояла на инее и не двигалась, Арден рядом стоял так же, и Знак под рубахой молчал, как ему велели. А карета ждала, и ждала долго. Наконец старший подошёл к дверце, наклонился к окошку — окошко было задёрнуто — и проговорил туда несколько слов. Первых Айра не расслышала. Последние — расслышала:

— …не сегодня.

Кучер повёл вороных задом, из горла, шагом: развернуться между стойками было негде. Вороные пятились и всхрапывали. За первой парой карета развернулась и пошла обратно в туман. Пустая. По тому, как её мотнуло на повороте, было ясно: пустая.

— За кем это? — спросил Арден. Спокойно, будто про цену.

— Не знаю.

Это была чистая правда, и Айра выложила её просто, как медяк на прилавок, без стука. Она и впрямь не знала. Знала только, что карета без герба ждала у стоек имени, и имени ей сегодня не дали. «Не сегодня» — значит, в другой день. Слово «сегодня» ей не понравилось.

— И тебе доброй дороги, душа-человек, — сообщила она туману, куда ушла карета. Негромко: карета не слышала, а стойки обочину не читали. Так она с улицы провожала всё, что желало ей зла и уезжало, и до сих пор это ни разу не подводило.

— Иди, — велела Айра Ардену. — Дальше, до моста, где кончается чёрный камень, если дорога пустит. Погляди, куда она поехала. И вернись к ужину: суп не ждёт.

Арден пошёл в туман второй раз за утро. Как его читали и забывали, она уже не смотрела. Она смотрела на Вика: тот вернулся к стойке и положил ладонь на дерево, и дерево задышало ему в ладонь, будто ничего и не приезжало.

Виерна вывела Тень к воротам после полудня — под самую арку, откуда дорога и стойки были видны все, от первой пары до последней.

— Морок, — начала она без «здравствуйте», как всегда. — Вязать вы умеете с осени. Все, кроме одной. — Она не посмотрела на Айру: ей не нужно было. — Морок, который никто не проверяет, — не морок, а картинка. Теперь — применять. Применять — значит на кого-то.

И кивнула за арку — на дорогу, на четверых серых, которые стояли у своих стоек и от нечего делать глядели сюда.

— На них? — спросил Юст. Не испугался — уточнил: ему было важно, чтобы всё было по правилам.

— На них. Сделайте так, чтобы они увидели то, чего нет. Каждый — своё. Время — пока держится.

Тень стояла у арки, в двух шагах внутри двора: Юст, Ним, Кейра, Айра и то место в ряду, где стоял Тевр. Место выдавала Ним — она всегда подвигалась. Айра стояла последней и вязать не собиралась: нить у неё не шла, это выяснилось ещё в первую осень, при всех, на замере. Она видела чужое плетение насквозь, до последнего узла, а своего не могла связать и на огонёк. Виерна это знала лучше неё.

— Сол. — Так и вышло. — Вы не вяжете, и не старайтесь. Вы будете проверять. Скажете мне, какой морок рассыплется первым и почему. Вслух, при всех: пусть слышат.

Айра кивнула — пресно, по-ученически. Проверять она умела. Проверять — это и было её вязание. Только глазами мороков не проверяют: надо всякий раз прикрыть глаза и позвать тьму, немного, на один вдох, чтобы поднялась по щиколотку и опала.

Первой пошла Кейра.

Она встала перед аркой, лицом к дороге, и подняла ладонь — так же, как на учебной лампе, где огонёк садился ей на палец с первого раза. Нить у Кейры была тонкая и шла гладко. Айра видела, как она пошла: от ладони вверх, к своду арки, оттуда вниз по обеим сторонам — и между сторонами стало заполняться камнем. Серым, старым, в цвет кладки, ряд за рядом, снизу вверх, как настоящая стена, только без раствора и в сто раз быстрее.

Через минуту ворот не было — была стена. Глухая, ровная, в цвет всего остального: академия с дороги закрылась наглухо, будто никогда и не открывалась. Айра прикрыла глаза и посмотрела сквозь тьму — на вдох, по щиколотку, как всегда, когда проверяла, — и увидела сквозь стену дорогу, стойки и серых, которые смотрели на стену и не понимали, куда делись ворота. Старший взял лист и пошёл к стене. Дошёл до первой пары, встал: дальше своих стоек он не ходил. Постоял с листом перед камнем, которого не было, и лист ему ничем не помог.

Из Корпуса вышел лектор Эйн — поглядеть, что там опять, — дошёл до арки, привалился плечом к стене Кейры и уснул. Стена была морок, опереться на неё было нельзя — прошёл бы насквозь. Но Эйн на стены и не опирался. Он к ним прислонялся, а спал сам, стоя, и стена была ему нужна для этого примерно как косяк: для компании. Двое первокурсников Архива, которые теперь ходили за ним парой, встали рядом — на всякий случай.

А потом через двор прошёл Кессельроде.

Со свитой, как всегда, — к воротам, поглядеть на дорогу: ходили все, только он один ходил так, будто дорога ему что-то должна. На стену он не посмотрел. Он ни на что не смотрел, это было его свойство с рождения, а второе его свойство было такое: чужое плетение при нём глохнет. На дороге при нём гасли стойки, тут погасла стена: он прошёл сквозь камень Кейры, как сквозь дым, вышел на дорогу, поглядел на стойки поверх и повернул обратно. Свита осталась внутри. Свита на стену смотрела — и стояла перед ней, четверо в красном, вежливо, как перед дверью, которую не велено открывать. На дороге серые увидели, как из глухой кладки вышел человек и ушёл в неё же. Старший посмотрел в лист. В листе про такое тоже не было.

— Стена на трёх узлах, — доложила Айра. Вслух, как велено. — Два держат. Третий, левый, дышит: кладка у левого края плывёт, если смотреть. Они не смотрят.

— Прилично, — определила Виерна. — Снимайте.

Кейра опустила ладонь, и стена ушла — не рассыпалась, а разошлась по стежкам, снизу вверх, как вязалась. Эйн остался стоять, привалившись плечом к тому, чего не стало, и разницы не заметил. Первокурсники подставили плечо — для порядка, не для него. На дороге серые увидели ворота там же, где они стояли всегда, свиту Кессельроде, которая стояла перед ними всё это время и теперь делала вид, что так и было задумано, — и старший вернулся к своему листу так, будто ничего не произошло. За это ему, похоже, тоже платили.

Потом пошёл Юст.

Он с утра смотрел, как читают дрова, и, видно, думал об этом весь день. Нить у него шла толсто, с нажимом, и он её не поднял, а вытолкнул — прямо в арку, на дорогу. На чёрном камне, в трёх шагах от ворот, встали сани.

Сани с дровами. Берёза, осина, две колоды, поленья горкой, верёвка поперёк: Юст запомнил обоз весь, до последнего сучка. Одного не хватало — лошади. Сани стояли на дороге сами по себе, с пустыми оглоблями: лошадь Юст просто не успел.

— Ход, — сказала Виерна. — Раз стоят — пусть едут.

И сани поехали.

— Едут! — закричал с выступа тот первокурсник, которого после каникул привёз дядя. Он теперь кричал это на всё, что двигалось, а тут двигалось.

Сами, с пустыми оглоблями, — деревянно, толчками, будто их тянули за верёвку, — по чёрному камню, к стойкам. Серые смотрели на них все четверо. Вик положил ладонь на дерево — заранее, на всякий случай. Старший поднял лист.

Сани въехали в горло. Дерево не задышало — ни одна жила. Старший водил пальцем по столбцу, поднимал глаза на поленья, опускал: он читал дрова второй раз за день, так же, как читал утром.

— Не читается, — доложил он второму.

— Лошадь? — спросил второй.

— Лошадей не читаем.

— А нет лошади.

Старший это проверил — посмотрел на оглобли — и полез в правило искать сани без лошади. Правило на этот счёт молчало, а сани доехали до середины горла, встали между второй парой и третьей, там, где утром стоял настоящий обоз, — и кончились.

Не рассыпались, не растаяли. Кончились, как свеча: были — и нет. Чёрный камень под ними голый, четверо серых стоят вокруг пустого места, а старший держит палец на столбце, где никаких дров нет и не было.