Лектор Эйн стоял у колодца над двумя дырами во льду с хроникой под локтем. Утром у него на полях встало «зимуют стоя» — и теперь, поглядев на дыры, на кузню и на людей, которые выходили из кузни с лицами, ничего не объяснявшими, раскрыл хронику на той же странице и дописал ниже. Айра прочла через плечо: «При кузне». Вычёркивать он не стал: хроника, по Эйну, не ошибается — она дописывает.

У столба невидимый Тевр возмещал Кессельроде — первому, из кучки, которую отложил заранее.

— Вы проверяли? — спросил Тевр.

— Я не проверяю, — ответил Кессельроде. — Я знаю.

И положил монету обратно на рогожу — уже на что-то другое. На что, Айра не расслышала, а переспрашивать не стала: у Кессельроде сбывалось всё, и знать, что сбудется теперь, ей не хотелось.

Скарб поднялся снизу, когда двор уже разошёлся. Ключи были при нём, все, и на дверь-лавку он сел на прежнее место, с краю, — второй раз за сорок лет днём во дворе, и на этот раз, похоже, надолго.

— Внизу всё на месте, — сказал он ректору, не вставая. — Только ход, которым они шли, так и стоит открытый.

— Запереть?

— Что там запирать. — Скарб пожал плечами. — Пусть стоит. Этим дверь не помеха.

Ректор кивнул — так, будто и сам собирался это сказать.

Сорок лет Скарб ходил вниз с этими ключами, и за сорок лет внизу не менялось ничего — а сегодня переменилось. Он сидел с краю двери-лавки, положив связку на колено, и, похоже, не знал, куда девать вечер. Марга, проходя с кухни, поставила рядом с ним на дверь миску — не спрашивая и не глядя: утварь при деле кормят.

— Я не просил, — сказал Скарб миске.

— А я не спрашивала, — ответила Марга уже от крыльца. — Ешь давай, а то больше не выманишь тебя из кротовины твоей.

Ужинали в мастерской, как все эти вечера, только теперь — на полу: стеллажи Серак ставить не спешил — «в починке», — а верстак был занят инструментом, который он перебирал по одному, с той же неспешностью, что и всё. Тай внесла котелок перед собой, как положено, — еду людям, которым уже до еды. Пахло чечевицей с луком.

Двое у короба не шевелились. Огонь горна ложился им на плечи, и камень под ним казался почти тёплым. Тай поставила им под ноги миску — маленькую, для порядка.

— Они не едят, — напомнила Айра.

— Знаю. Пусть будет. Гостей не кормят только у плохих хозяев.

Кот на крышке короба повёл ухом — драным, левым — в сторону миски и снова затих: сыт. Сытым он не работал.

По лестнице спустился Тевр: ступени скрипели по одной, сверху вниз, и больше на лестнице не было ничего.

— Это я, — предупредил он с порога, на всякий случай. — Марга опять сказала, что у неё мышь с голосом. Это я! Я ей посуду помою!

— Посуду мою я, — напомнил Арден с приступка у топки.

Двоих у короба Тевр обошёл, как обходят мебель, и ушёл в свой угол, где сидел все эти дни. Айра знала, что он там, по скрипу и по тому, как Тай, не глядя, поставила миску на пустое место. А потом Тевр сказал из угла:

— Кот опять глядит.

— Какой кот? — спросила Тай.

— Большой. Чёрный. На коробе. — Пауза. — Он на меня смотрит.

— Тевр, — окликнула Айра: одним именем, вместо всего остального. — Ты мне что обещал?

Угол помолчал.

— Никому, — сознался он. — Но это же свои.

— Никому — это никому.

— Тут кот? — Это Серак, от верстака, не оборачиваясь: ему было важно, кто ходит по инструменту.

— Кот, — повторила Тай медленно, и половник в её руке опустился. — Тут кот. Всё это время. А меня опять не позвали.

— Тай, ты уже тут… — заметил Серак, не поднимая головы от верстака.

Айра поглядела на крышку. Кот на крышке поглядел на неё — выразительно, как глядят на человека, которого просили никому не рассказывать, а он завёл себе Тевра.

— Потом, — отрезала Айра. — Ешьте.

Врать своим было нельзя, а не говорить — можно, и этим правом она воспользовалась целиком. Тай и Серак поглядели на короб разом, не увидели ничего, кроме короба, и приняли к сведению: в этой академии принимали и не такое. Арден у топки не поглядел вовсе: ему было незачем.

Кот на крышке короба перевёл взгляд в угол — в упор, как на равного, который занял не своё место. Потом положил голову обратно. Двое невидимых на одну мастерскую было, по его мнению, на одного больше, чем надо.

— Я ему хлеба положу, — подал голос угол, которому, похоже, казалось, что этим он всё поправит.

— Кому?

— Коту.

— Тевр. — Тай поглядела на крышку, где для неё не было ничего, кроме короба и тени от лампы. — Там пусто.

— Вот и он про меня так думает, — вздохнул угол, и ломоть лёг на крышку сам собой, рядом с драным ухом.

Кот ухом повёл. Хлеб не тронул: есть из невидимых рук он, по всему, считал ниже своего достоинства.

— Что теперь? — спросила Тай, раскладывая.

— Зима.

— А зимой что?

— Зимой едят. Иногда мёрзнут.

Тай кивнула: наконец-то план, который она понимала целиком.

— А камни? — спросила она потом, с полной ложкой, кивнув на короб.

— При страже. При своей.

— А стража?

— При камнях.

— А мы?

— Мы при ужине.

Тай подумала и признала это лучшим ответом за день.

Ужин на полу разгромленной мастерской: двое каменных, один невидимый, один Кот и мы. Год назад я бы сказала — притон. Сегодня слово нашлось другое, и я его, что хуже всего, подумала без запинки.

Верен стукнул дважды в открытую дверь и вошёл без листа.

— Мерить нечего, — доложил он с порога, будто кто-то спрашивал. — Он снял очки и, подумав, протёр: не потому, что надо было, — потому, что руки. — Я буду мерить весной. От колена до короба.

— Мерьте. И никому.

— Никому. — Это ему по-прежнему давалось легче всего.

Серак за верстаком перебирал петлю, ту же, вчерашнюю: паз этот он проверял четвёртый день, и паз держался.

— Долго ещё чинить? — спросила его Тай. Она спрашивала это каждый вечер, только раньше — про короб.

— До весны.

— А весна когда?

Серак подумал над петлёй.

— Когда оттают.

— А потом?

— Потом поглядим, что сломалось.

Айра ела и смотрела на крышку. Под Котом она гнулась, как гнулась который день, и ни один человек в этой академии не полез бы под неё раньше, чем мастер кончит чинить, — а мастер был небыстрый. А теперь у крышки, по обе стороны, стояли двое, которые не полезли бы под неё никогда: они для того и стояли. Лучшего замка у этой вещи не было за все триста лет, что она тут лежала: очередь к небыстрому мастеру — и караул.

Наверх она поднялась, когда стемнело, — без дров.

Первый раз за осень. Все эти недели дрова были её пропуском в эти комнаты: с вязанкой входят не спрашивая, вязанке кивают, вязанку не гонят с порога. Сегодня руки у неё были пустые — ящик остался при коробе, под присмотром Кота и двоих, — и она шла по коридору и не знала, куда девать руки. Воровка с пустыми руками — это не воровка. Это просто человек, который идёт в гости, а в гости она не ходила ни разу — ни за три года улицы, ни за год академии: некуда было.

Дисциплина на подоконнике приёмной приоткрыла один глаз, поглядела на пустые руки и закрыла обратно. Кажется, одобрила: дров она не любила, от них сор.

Огонёк над дверью поглядел на руки тоже — и мигнул с недоумением: а где?

Огонь в очаге горел — разведённый без неё, его руками. Ректор стоял у окна. Не в кресле у очага, где сидел все эти ночи, — у окна, спиной к огню, и глядел во двор.

— Вы без дров. — Он не обернулся: это было сказано окну.

— Дрова вы видите сами. Утром хвастались.

— Докладывал.

— Ну, докладывали.

Он повернулся и поглядел на её руки — так же, как глядели кошка и огонёк, только дольше.

— Тогда вы не по делу.

— Не по делу.

— В гости.

— В гости, — согласилась она.

Слово он попробовал и, похоже, нашёл непривычным: к ректорам в гости не ходят. Он не стал говорить, что это неразумно. Он подвинул к окну второй стул — тот, что стоял у стола, — и поставил рядом со своим.